чувства, что не размыть дождем, временем и расстоянием

| [через пару дней, 18 июня 2026, Токио – Лос-Анджелес] Только завидев знакомые крыши общежития, размытые еще плотным молочным туманом, Николас снимает наушники — утренняя пробежка на этом официально завершилась. Он уже привык к такой рутине: подъем в шесть, бег по знакомому маршруту и неспешная прогулка по территории студенческого городка, полная запаха свежего эвкалипта, мутного освещения желтых фонарей и утреннего гула от начинающих свой день однокурсников. Ван любит местную погоду гораздо больше, чем токийскую, особенно за ее кардинальное отличие в зимний период и позднее лето, но эти недели в июне уже во второй раз проверяют его сердце на прочность. В эти дни влажный утренний воздух так некстати напоминает баскетболисту прохладную тяжелую тишину перед грозой в Токио — а любое напоминание о дождях в Японии неизменно приводит к мыслям об Ыйджу. Тем самым, про которые Ван скажет вслух, что с охотой избавился бы, чтобы потом отругать себя за такую откровенную ложь. Он не хочет забывать, не станет снова пытаться выкинуть его из головы и уж точно ни на что не променяет свои чувства к старшему, даже если от них больно до сих пор. Устоявшаяся рутина и поток воспоминаний об Ыйджу прерываются резкой трелью телефона, разрезающей тишину утра. Николас в недоумении тянется за гаджетом в поясной сумке, ожидая увидеть там любое имя звонящего, кроме этого. — Привет? — неуверенно начинает баскетболист, все же проведя пальцем по холодному экрану, и хочет что-то добавить, но резко отрывает телефон от уха, когда оттуда доносится очень громкое: — Николас Ван, твою ж мать! — тайванец радуется, что никто больше в его доме не понимает японский. — Ну, Харуа, что я опять сделал, — воет старший. — И почему вообще ты мне звонишь? У тебя там разве не ночь? — В Токио еще даже не полночь, — Шигета закатывает глаза, зная, что собеседник уловит это выражение лица даже через звонок. – Я недавно закрылся, последний столик засиделся почти до одиннадцати. — Ну извини! Я не слежу за вашим точным временем, — влезает Николас. — Только помню, что вы вечно в будущем находитесь. —Это все не важно! — прерывает оправдания Харуа. — Я звоню, потому что больше не могу выносить твою тупость в чате. — Эй! — почти что кричит баскетболист, но снижает громкость, вспоминая, что не все в округе готовы проснуться от его перепалок на японском. — Да что я сделал-то? — «Ты нихуя не сделал» будет достаточно? — шипит младший, стараясь максимально передать уровень своего недовольства. — Нет, конечно! Объясни, что не так, — просит Николас. — Я серьезно, Харуа, я ведь даже поздравил вас с Маки. Я точно помню, что не забыл. — О боже, и он верит, что ты не такой тупой… — шепчет японец, прикрывая глаза рукой. — Не верит? — уточняет Ван. — Кто? Во что? — Я, блять, в тебя ни капельки не верю, поэтому и звоню! — взрывается Шигета. — Ну так может тогда расскажешь причину? — это начинает надоедать старшему. — Почему я вообще этим занимаюсь… — отрешенно спрашивает Харуа у ближайшей стены. — Действительно, почему? — и все еще ответа старший не получил. — Да потому что Джуджу-хён мне дорог! — кричит в телефон японец. — И ты, идиотина такая, тоже! — А Джуджу тут вообще, блять, причем? — Николас упорно теряет нить разговора. — Я так жалею, что не записываю этот диалог, ты бы знал, — признается собеседник. — Да Харуа! — недовольно восклицает баскетболист. — Не делай вид, что тебя не задевает, когда Джуджу-хён говорит о чувствах, — выдыхает Шигета. — Что?.. — такого заявления он не ожидал. — Что слышал, Нико. Я знаю, что он нечасто проверяет твой твиттер и поэтому не может сопоставить, — уверенно заявляет младший. — Но я все вижу. — Харуа… — пытается оправдаться Ван. — Скажи, что я неправ, давай, — с вызовом бросает японец. — Да блять! Прав! — хватается за голову старший. — И что с того? Это нихуя не меняет, Харуа, вообще ничегошеньки! — Да ты прикалываешься что ли… — пораженно шепчет Шигета. — Это ты надо мной прикалываешься сейчас! — уже отчаянно кричит Николас. — Позвонил, чтобы ткнуть меня в очевидное? Я и без тебя понимаю, что это пиздец как тупо — быть влюбленным в друга, признаться ему и думать об этом следующие несколько лет. Я знаю, что Джуджу нахрен это все от меня не сдалось, знаю, но спасибо за напоминание! Я очень рад, что у тебя с Маки все получилось, правда… — Да нихуя ты не знаешь, Нико! — прерывает младший на полуслове. — Ты хоть раз спросил хёна, что он про это все думает? Дал ему возможность поговорить с тобой? Без висящей над ним ответственности за серьезное решение, влияющее на жизнь? — Мы говорили… — тушуется баскетболист. — Ну, тогда, перед его отъездом… — Нет! Это ты говорил! — перебивает Харуа. — Заявился, когда ему было сложно, не оставил путей отступления и просто выпалил, что захотел! Ты хоть вслушался в его ответ? — Конечно! — возмущается Николас. — Он тогда сказал, что ценит нашу дружбу. И я это принял! — Да неужели! — восклицает японец. — Нико, ты такой дурак, я не могу. Гордился постоянно, что хёну тебя не обмануть, и так тупо пропустил самое важное. — Почему вообще ты зовешь Джуджу хёном, а меня нет? — отвлекается Ван. — Я тоже старше. — Нет, с тобой просто невозможно разговаривать! — раздраженно отвечает Шигета. — Все, сиди, блять, всю жизнь в своем Лос-Анджелесе, и не трепи хёну нервы и сердце! Я в этом больше не участвую, до тебя не доходит! — Стой, Харуа… Звонок резко сбрасывается и воцарившаяся прохладная тишина сначала оглушает Николаса на несколько секунд, а потом взрывается отрывками прошедшего диалога. Истинный смысл слов младшего кажется так близко, будто вот откроется ему, но все равно ускользает от сознания баскетболиста, пока он пытается связать «потому что Джуджу-хён мне дорог», «ты хоть раз спросил» и «пропустил самое важное». Отдельным набатом бьет «не трепи хёну сердце», и Николас чувствует внезапный острый укол вины, от которого его озаряет. Он срывается с места, игнорируя лифт в общежитии — ноги, уже отдохнувшие после утренней пробежки, донесут его по лестнице гораздо быстрее, он уверен. Ван почти впечатывается лицом в дверной косяк, потому что активно гуглит что-то в телефоне, и с победным «Я успею!» закидывает в свою спортивную сумку документы, зарядку и дневник, вытащенный из наспех распотрошенной прикроватной тумбочки. Николас успевает бросить вышедшему из ванной комнаты Эрику: «Кэп, мне очень срочно нужно кое-что уладить, я вернусь к тренировкам!» и вылетает из комнаты.