Арканум

Ночь Сломанных Цепей началась не с закатом — с первым ударом колокола на главном храме Пустошителя. Гулкий, низкий звук пополз по кратеру, заставляя вибрировать стены домов, звенеть цепи, развешанные на балконах, и где-то глубоко под землёй — отзываться эхом в лавовых трубах, которыми был изрезан Харон, как шрамами. Тэхен стоял у окна своей комнаты, глядя, как площадь перед статуей наполняется людьми в масках — черепа, звериные морды, лица без глаз. Они несли факелы, дым от которых смешивался с вулканическими испарениями, создавая над городом плотную, едкую завесу, в которой даже воздух казался тяжёлым, как свинец. — Пора, — сказал Чонгук, появляясь на пороге. Он был уже в облачении жреца — чёрная грубая ткань скрывала его фигуру до пят, капюшон откинут, открывая лицо, бледное в багровом свете, льющемся снаружи. — Свен ждёт внизу. Тэхен кивнул, натянул свой балахон и вышел следом. Внутри всё сжалось — не от страха, а от предчувствия. Уголёк под рёбрами пульсировал тревожно, как будто чувствовал что-то, чего ещё не знал Тэхен. Во дворе их ждали Свен и четверо стражников — те, кого король Эйнар выделил для миссии. Все в чёрном, с оружием, спрятанным под плащами, с лицами, скрытыми капюшонами. Свен, как всегда, был краток: — Идём к северным воротам. Там вход в старую шахту. Провожатый ждёт. Держаться вместе, не отставать. Если кто-то остановит — я говорю, вы молчите. Поняли? Все кивнули. Чонгук поправил на поясе кинжал — тот самый, старый, с потёртой рукоятью, — и шагнул вперёд, открывая калитку, ведущую на улицу. Улицы Чёрной Матери в Ночь Сломанных Цепей походили на преддверие преисподней. Факелы горели везде — на стенах, на земле, в руках прохожих, — и их дым стелился по мостовой, заставляя кашлять и слезиться глаза. Люди в масках плясали вокруг статуи Пустошителя, и их движения были резкими, почти судорожными, как будто телами управляли не они, а кто-то другой, более древний и жестокий. Тэхен шёл за Свеном, стараясь копировать походку харонцев — тяжёлую, немного вразвалку, — и чувствовал на себе взгляды. Пьяные, любопытные, иногда откровенно враждебные. Облачение жреца защищало, но не полностью — кто-то мог узнать чужака по тому, как он дышит. Харонцы дышали иначе — глубже, тяжелее, привыкнув к разреженному воздуху кратера. Чонгук замыкал шествие, и его присутствие за спиной было единственным, что удерживало Тэхена от паники. Тёплая нить, тянувшаяся от уголка под рёбрами, позволяла чувствовать, где находится Чонгук, даже когда тот скрывался из виду. Они миновали центральную площадь, свернули в узкий проход между двумя домами, вырубленными в базальте, и оказались у северной стены кратера. Здесь было темнее — факелы горели реже, людей почти не было, и воздух пах не дымом, а серой и сыростью. Провожатый ждал их у старой шахтной клети — невысокий человек в сером плаще, с лицом, скрытым капюшоном. Он не назвал своего имени, и Свен не спрашивал. — Вход там, — провожатый указал на стену скалы, где в багровом свете виднелось едва заметное отверстие — не больше метра в диаметре, похожее на лисью нору. — Тридцать шагов вниз, потом налево, потом прямо, пока не упрётесь в дверь. За дверью — шахта. Дальше сами. — Что за дверь? — спросил Свен. — Старая. Железная. С рунами. Я не знаю, как её открыть. Говорят, нужна кровь жреца. Но вы же жрецы, верно? — в голосе провожатого прозвучала усмешка. Свен не ответил. Он жестом велел остальным следовать за ним и первым шагнул в отверстие, исчезнув во тьме. Под землёй было темно — не как ночью, а как в погребе, куда никогда не проникал свет. Только багровое свечение, пробивавшееся сквозь трещины в камне, позволяло видеть стены — чёрные, влажные, покрытые какими-то наростами, которые шевелились при прикосновении, как живые. Свен включил фонарь — маленький кристалл Кровавого кристалла, вставленный в металлическую оправу, — и тусклый красный свет разогнал тьму на несколько шагов вперёд. Стены туннеля были исписаны рунами — теми же, что и на блокираторе Тэхена, только древнее, грубее, вырезанными прямо в камне. — Печати, — тихо сказал Чонгук, касаясь одной из них кончиками пальцев. — Не дают Скверне просачиваться на поверхность. Если сломать одну, вся шахта заполнится гнилью за минуту. — Не будем их трогать, — ответил Свен, и они двинулись дальше. Туннель расширился, превратившись в естественную пещеру, где потолок терялся в темноте, а пол был усеян осколками кристаллов, которые хрустели под ногами, как сухие кости. Свен шёл первым, за ним — двое стражников, затем Тэхен, потом Чонгук, и замыкали ещё двое. Они продвигались медленно, проверяя каждый шаг, каждую трещину в стене, каждую тень, которая могла оказаться ловушкой. Железная дверь показалась через час. Она была массивной, покрытой ржавчиной, с рунами, которые светились тусклым голубым светом — странным и неестественным в этом багровом царстве. — Кровь жреца, — сказал Свен, рассматривая дверь. — Или того, кто похож на жреца. Он вытащил кинжал и, не колеблясь, полоснул по своей ладони — глубоко, до крови. Тэхен вздрогнул, но промолчал. Свен прижал раненую руку к двери, и руны вспыхнули ярче — голубой свет сменился красным, потом фиолетовым, и дверь со скрежетом, похожим на стон, начала открываться. Шахта оказалась огромной — не просто подземельем, а целым подземным городом, вырубленным в толще вулканической породы. Здесь были улицы — узкие, извилистые, с домами, высеченными в стенах, и площадями, где стояли алтари, залитые чёрной, засохшей кровью. Кристаллы Кровавого камня росли прямо из стен, освещая пространство неровным, пульсирующим светом, и в этом свете тени двигались сами по себе, не подчиняясь законам физики. — Древний Драконис, — прошептал Тэхен, оглядываясь. — Мы под руинами павшего королевства. — Карта в склепе, — сказал Свен, указывая на дальний конец улицы, где виднелась чёрная арка, украшенная черепами. — Там была гробница одного из королей Дракониса. Культисты превратили её в храм. Они двинулись вперёд, и каждый шаг отдавался эхом, многократно усиленным каменными стенами. Тэхен чувствовал, как под ногами вибрирует земля — низкий, непрерывный гул, который он сначала принял за биение собственного сердца, но потом понял: это гул вулкана, спящего гиганта, который дышал во сне. Арка приближалась. Черепа на ней были настоящими — человеческими, с выбитыми зубами и пустыми глазницами, из которых сочилась чёрная слизь. Скверна. Она была здесь, под землёй, близко, почти осязаемая. Они вошли в склеп. Внутри было темно — так темно, что даже красный свет кристаллов не мог разогнать тьму, которая сгустилась в центре зала, образуя плотный, почти материальный шар. Вокруг этого шара на каменных плитах лежали тела — не мёртвые, но и не живые, с открытыми глазами, которые смотрели в никуда, и губами, которые шевелились, произнося слова на древнем, забытом языке. — Пустошитель, — прошептал Чонгук, и в его голосе впервые прозвучал страх. — Они призывают его. Не здесь. Не сейчас. — Карта, — напомнил Свен, оглядываясь. — Карта должна быть на алтаре. Алтарь стоял в центре зала, прямо под шаром тьмы. Это был каменный блок, покрытый засохшей кровью, с вырезанными на нём картами — не всего Арканума, а только Дракониса, с лабиринтами туннелей и отмеченными местами, где, по слухам, были спрятаны сокровища. Главное — на алтаре лежал свиток, перевязанный чёрной лентой, с печатью дома Вулкан. — Я возьму, — сказал Чонгук, делая шаг вперёд. — Стой, — Свен схватил его за плечо. — Там может быть ловушка. Я пойду. Начальник стражи двинулся к алтарю медленно, выставив перед собой кинжал, готовый к любой неожиданности. Тэхен смотрел, затаив дыхание, чувствуя, как уголёк под рёбрами пульсирует всё сильнее, как будто предупреждал об опасности. Свен взял свиток. Ничего не случилось. Он развернул его, мельком глянул на карту и кивнул: — Она. Уходим. Они повернулись к выходу — и замерли. В проходе, заслоняя арку, стояли люди. Десятки людей. В чёрных доспехах, с арбалетами, нацеленными им в грудь, с цепями на поясах и лицами, скрытыми шлемами. Хару вышел из-за спин стражников, и его лицо в красном свете кристаллов выглядело как вырезанное из базальта — ни тени удивления, только холодное удовлетворение. — Пёс, — сказал он, обращаясь к Чонгуку. — Я ведь предупреждал: в моём городе не крадут. А ты, — он перевёл взгляд на Тэхена, — принц из Веланта. Тот самый, что шпионил в Сильтарисе, а теперь прячется за спиной моей бывшей собаки. Думал, я не узнаю? В Хароне плохая память — но не настолько. — Ты знал, что мы здесь? — спросил Чонгук, сжимая кинжал. — Знал с того момента, как вы переступили границу, — Хару усмехнулся. — Провожатый, который привёл вас к шахте, работает на меня. Мои люди уже перерезали всех ваших стражников наверху. Вы — последние. Он улыбался. Холодной, хищной улыбкой, которая не обещала ничего, кроме боли. — А я думал, в Ночь Сломанных Цепей все приличные люди пьют и танцуют наверху. Но вы, я вижу, решили отметить праздник по-своему. В моём подземелье. С моей картой. Свен выхватил меч. Чонгук встал рядом с Тэхеном, заслоняя его собой, и в его руке уже был кинжал. — Это карта, — сказал Свен, не опуская оружия. — Она не принадлежит Харону. Она принадлежит Драконису. А Драконис мёртв. — Драконис мёртв, — согласился Хару, делая шаг вперёд. — Но земля, на которой он стоит, теперь наша. Всё, что здесь лежит, — наше. В том числе и вы. Он взмахнул рукой, и стражники бросились вперёд. Бой был коротким и жестоким. Свен сражался как бешеный — его меч крушил черепа, рассекал доспехи, отрубал руки. Чонгук дрался молча, экономно, каждым движением убивая — не тратя сил на лишние жесты. Кинжал в его руке был продолжением тела, и Тэхен, который сам отбивался клинком от наседавших врагов, краем глаза видел, как Чонгук уходит от ударов, как падают его противники, как кровь заливает каменный пол. Но их было слишком много. Чонгук получил удар эфесом в висок, пошатнулся, и в тот же миг двое стражников схватили его за руки, заламывая за спину. Тэхен рванулся к нему, но его тоже скрутили, повалили на пол, прижали щекой к холодному камню. — Хватит, — сказал Хару, и голос его прозвучал как приказ. Стражники замерли, но не отпустили пленников. — Связать их. Всех. Этого — отдельно, — он кивнул на Чонгука. — Я хочу поговорить со старым другом. Свен лежал на полу, истекая кровью из раны в плече — стрела торчала из доспеха, чернея в красном свете кристаллов. Он сжимал рукоять меча, пытаясь подняться, но ноги не слушались. — Ваше высочество... — прошептал он, глядя на Тэхена. — Простите... — Не смей извиняться, — ответил Тэхен, и в его голосе прозвучала такая ярость, какой он сам от себя не ожидал. — Ты сделал всё, что мог. Свен улыбнулся — первый раз за всё время, — и его глаза закрылись. — Несите их в камеру, — приказал Хару, отворачиваясь. — И принесите мои инструменты. Сегодня будет долгая ночь. Камера находилась в старой лавовой трубе, где стены были покрыты слоем копоти, а пол — спекшейся кровью. Здесь пахло смертью — той, что ждёт, терпит, затаившись в углах. Тэхена приковали к каменному столбу — руки над головой, так что он едва касался пола кончиками пальцев. Чонгука — напротив, к такому же столбу, лицом к лицу, чтобы они видели друг друга. Цепи были магическими — руны на них светились тусклым синим, высасывая силы, заставляя Грань внутри Чонгука скулить и биться, как пойманная птица. Хару вошёл не сразу. Он появился через час — неторопливо, как хозяин, который не торопится, потому что знает: жертва никуда не денется. За ним шли двое палачей — в чёрных кожаных фартуках, с щипцами, ножами и раскалёнными прутьями на подносах. — Пёс, — Хару подошёл к Чонгуку, взял его за подбородок, повернул лицом к свету. — Ты хорошо выглядишь. Дорогой хозяин, видно, заботится. Жаль, что он не рассказал тебе, куда вас посылают. — Мне не нужно, чтобы мне рассказывали, — ответил Чонгук. — Я делаю то, за что платят. — Тебе платит Велант, — Хару усмехнулся. — А когда-то я бросал тебе хлеб в ямах, потому что ты нравился мне. Не как боец — как... живой. Но мой отец решил, что ты слишком дорого стоишь для моего кармана, и продал тебя. Я не смог ничего сделать. А теперь ты смотришь на какого-то принца, который купил тебя у моего отца, и я вижу в твоих глазах то, чего ты никогда не показывал мне. — Что ты видишь? — спросил Чонгук. — Что ты готов умереть за него, — Хару отпустил его подбородок. — А за меня ты бы не умер. Ты бы просто взял хлеб и ушёл. — Ты не просил умереть. Ты просил драться. Я дрался. И ты продал меня, когда я перестал приносить прибыль. — Не я, — Хару отвернулся, и его голос дрогнул. — Отец. Но я не остановил его. В этом моя вина. И теперь я пытаю вас, потому что он приказал. Потому что если я не сделаю этого, он убьёт меня. Такова цена за слабость. — Отпусти его, — сказал Чонгук, и голос его был ровным, но Тэхен видел, как он был напряжен. — Он не имеет отношения к твоим счётам со мной. — Имеет, — Хару медленно, не торопясь, подошёл к Тэхену. Остановился в шаге, разглядывая его как картину, которую собираются купить или сжечь. — Четвёртый сын короля Эйнара. Тот, кого сослали в Сильтарис, потому что он слишком умный и опасный для старших братьев. Я знаю твоё досье, принц. Знаю, что у тебя блокиратор на руке и дар читать мысли. И знаю, почему ты здесь. — Зачем же тогда спрашиваешь? — Тэхен старался, чтобы голос не дрожал. — Я не спрашиваю. Я констатирую, — Хару усмехнулся. — Ты здесь, потому что у твоего отца какие-то планы. А ты — потому что у тебя нет выбора. Как и у Пса, кстати. Вы оба — пешки. Только он это знает, а ты, кажется, ещё нет. Он повернулся к Чонгуку, положил руку ему на плечо — почти по-дружески, почти ласково. — Знаешь, Пёс, я ведь правда хотел, чтобы ты остался. Не как раб — как... — он запнулся, подыскивая слово, — как тот, кто понимает. Ты из ям, я из дворца. Но нас учили одному: боль — это единственное, что реально. Всё остальное — иллюзия. — Ты пытал нас в ямах, чтобы доказать это? — спросил Чонгук. — Я пытал вас, потому что мне приказывали, — ответил Хару, и в его голосе впервые прозвучала усталость. — А ещё потому, что хотел увидеть, как ты сломаешься. Ты никогда не ломался в ямах. Даже когда тебе выбили колено и ты дрался на одной ноге. Даже когда тебя резали и жгли. Ты молчал. А теперь, — он кивнул на Тэхена, — у тебя появилась ахиллесова пята. И я хочу посмотреть, что будет, если на неё надавить. Он кивнул палачам. — Начнём с принца. Я хочу, чтобы Пёс смотрел. Хочу понять, что в этом велантском выкормыше такого, чего нет во мне. Пытки начались с пальцев. Палач взял левую руку Тэхена — ту, на которой был блокиратор, — и вставил между фалангами тонкий железный клин. Тэхен закричал. Он не планировал этого, не готовился, не думал, что будет так больно. Клин раздвинул кости, и хруст был слышен даже сквозь крик. Слёзы хлынули из глаз, застилая свет, и он видел только расплывчатые силуэты — палача, который спокойно вставил второй клин в соседний палец, и Хару, который стоял в стороне, сложив руки на груди. — Имя, — сказал Хару. — Кто вас послал? — Король... — Тэхен задыхался. — Король Эйнар... — Зачем ему карта? — Не знаю... он не говорит... Второй палец хрустнул, и Тэхен потерял сознание. Его привели в чувство ведром ледяной воды, и он увидел, что палач уже взялся за третий палец. — Пожалуйста... — прошептал Тэхен, и это было не то слово, которое он хотел сказать. Он хотел сказать «прекратите» или «я не знаю», но получилось просто «пожалуйста», как у ребёнка, который просит пощады у того, кто не умеет жалеть. — Скажи, зачем карта, — повторил Хару, — и я остановлюсь. — Чтобы... чтобы найти Источник Пламени... — выдохнул Тэхен. — Отец хочет... получить силу... Хару замер. Его лицо — шрам на щеке, вертикальные зрачки — вдруг стало другим, не жестоким, а задумчивым, почти удивлённым. — Источник Пламени, — повторил он. — Тот самый, который утерян. Который, по легендам, может уничтожить Пустошителя. Ваш король хочет стать богом. — Не знаю... — Тэхен опустил голову, плечи его дрожали. — Я только выполняю приказ... — И ты, Пёс, — Хару повернулся к Чонгуку, — тоже выполняешь приказ? Или у тебя есть свой интерес? Чонгук молчал. Он смотрел на Тэхена — на его разбитые пальцы, на лицо, мокрое от слёз и крови, на глаза, которые уже ничего не выражали, кроме боли. И в этом взгляде было что-то, что Хару заметил сразу. — Понятно, — сказал он, подходя к Чонгуку и проводя пальцем по его щеке. — Вот оно что. Ты привязался к нему, Пёс? К принцу? К тому, кто купил тебя, как собаку? — Он не покупал меня, — ответил Чонгук, и в его голосе прозвучала сталь. — Он не мой хозяин. Мы... мы... — Что? — Хару наклонил голову. — Друзья? Партнёры? Любовники? — Он усмехнулся. — Ты не умеешь любить, Пёс. Ты умеешь только выживать. И умирать за тех, кто тебя кормит. Он кивнул палачам, и те переключились на Чонгука. Их было двое — опытные, знающие, как причинять боль, не убивая слишком быстро. Они сняли с Чонгука рубаху, обнажив спину, покрытую старыми шрамами, и принялись за работу: раскалённый прут касался плеча, оставляя после себя шипящую, дымящуюся полосу; кинжал вспарывал кожу на рёбрах и Тэхен слышал, как Чонгук стискивает зубы, как его дыхание становится рваным, как цепи звонят, когда он дёргается от боли. Но он не кричал. Ни разу. Хару стоял рядом, наблюдал, и его лицо не выражало ничего — ни удовольствия, ни жалости. Только холодное любопытство, как у хирурга, который делает разрез и смотрит, как течёт кровь. — Ты сильный, Пёс, — сказал он, когда палачи остановились перевести дух. — Всегда был сильным. Но даже сильные ломаются. Вопрос времени. — Отпусти его, — прошептал Чонгук, и его голос был хриплым, срывающимся. — Ему не нужна эта карта. Он... он не виноват. — Все виноваты, — ответил Хару. — В этом мире каждый за что-то в ответе. Ты — за то, что ушел. Я — за то, что не догнал. Он — за то, что родился сыном короля, который хочет стать богом. Он повернулся к Тэхену, взял его за подбородок, запрокинул голову. — Посмотри на меня, принц. Ты знаешь, что я сейчас сделаю? Я сломаю тебя. Не физически — хотя и физически тоже, — а морально. Заставлю тебя умолять о смерти. А потом, когда ты будешь готов, я убью тебя. И Пёс будет смотреть. Это будет его наказанием за то, что он ушел. Он отпустил его и кивнул палачам. — Продолжайте.

***

Час. Два. Три. Тэхен потерял счёт времени. Он проваливался в темноту и возвращался каждый раз, когда на лицо лили воду. Он слышал свой крик, но не узнавал его — он был чужим, диким, как у раненого зверя. Пальцы на левой руке были сломаны — все, до одного, и теперь они висели как плети, причиняя боль даже тогда, когда к ним не прикасались. На груди, на ногах — везде были ожоги и порезы, и Тэхен не знал, какой из них болит сильнее. Чонгук молчал. Он висел на цепях, полуживой, с закрытыми глазами, и Тэхен не знал, жив ли он вообще. Но нить — та самая, что тянулась от уголка под рёбрами, — ещё теплилась, пульсировала, и Тэхен цеплялся за неё, как за последнюю надежду. Хару устал. Тэхен видел это — он сидел в углу на камне, пил вино из фляги и смотрел на них отсутствующим взглядом. Палачи тоже устали — их инструменты лежали на полу, испачканные кровью, а сами они переговаривались вполголоса, косясь на выход. — Хватит на сегодня, — сказал Хару, поднимаясь. — Завтра продолжим. Уведите их в разные камеры. — Нет, — прошептал Чонгук, открывая глаза. — Не разлучайте нас. Пожалуйста. Хару остановился. Посмотрел на Чонгука — долгим, изучающим взглядом. — Ты никогда не говорил «пожалуйста», Пёс. Даже когда я бросал тебе хлеб. Даже когда тебя били. — Не разлучайте нас, — повторил Чонгук, и в его голосе была не сила, а что-то другое — смирение. — Я... я расскажу всё, что вы хотите. Только не разлучайте. Хару молчал. Потом медленно кивнул. — Пусть остаются вместе. Но цепи не снимать. Утром продолжим. Он вышел, палачи ушли следом, и камера погрузилась в тишину — только вода капала где-то в темноте, только кровь стучала в висках. — Чонгук, — позвал Тэхен, и голос его был слабым, как у ребёнка. — Я здесь, — ответил Чонгук. — Я рядом. — Мне страшно. — Я знаю. Мне тоже. Они замолчали. В темноте Тэхен не видел лица Чонгука, но чувствовал его присутствие — тепло, которое исходило от его тела, даже израненного, даже прикованного. — Чонгук, — снова позвал Тэхен. — Что? — Не умирай. — Постараюсь. Утром — Тэхен понял, что наступило утро, только по тому, что в щели над дверью просочился слабый серый свет — Хару вернулся. Не один — с ним пришёл человек в сером плаще, с лицом, скрытым капюшоном, и Тэхен узнал провожатого. — Они всё рассказали? — спросил Хару у провожатого. — Да. Король Эйнар послал их за картой. Потом планирует найти Источник Пламени и использовать его против Харона. — Значит, война, — Хару вздохнул. — Отец будет доволен. Он давно ждал повода. Он подошёл к Чонгуку, погладил его по голове, как гладят собаку. — Ты слышал, Пёс? Война. Из-за тебя и твоего принца. Миллионы умрут. И это будет на вашей совести. — На твоей, — ответил Чонгук, поднимая голову. — Ты мог нас отпустить. Мог сказать, что мы сбежали. Но ты не отпустишь. Потому что тебе нравится причинять боль. Хару замер. Его лицо — шрамы, вертикальные зрачки — вдруг исказилось, стало чужим, почти детским. — Ты прав, — сказал он тихо. — Мне нравится. Потому что это единственное, чему меня научил отец. Боль. И больше ничего. Он отступил, махнул рукой палачам, и пытки продолжились. Но теперь что-то изменилось. Чонгук, который вчера молчал, сегодня начал биться в цепях так, что они заскрипели. Он рвался к Тэхену, когда того жгли, и кричал: «Оставьте его! Делайте что хотите со мной, но оставьте его!» И в его крике была такая ярость, такая боль, что даже палачи замешкались. Хару смотрел на это, и в его глазах зажглось что-то новое — не жестокость, а... ревность. — Ты никогда так не кричал за меня, — сказал он тихо. — Я кидал тебе хлеб, когда другие надзиратели морили тебя голодом. Я добился для тебя отдельной камеры, чтобы тебя не били по ночам. А ты молчал. Даже когда тебя жгли, ты молчал. А теперь орёшь из-за того, кому тебя продали. Почему? — Потому что он не смотрел на меня как на пса, — ответил Чонгук, и его голос был хриплым, но твёрдым. — А ты смотрел. Хару замер. Потом медленно кивнул. — Добейте их, — бросил он палачам. — К вечеру они должны быть мертвы. Мне надоело. Он вышел, и дверь за ним закрылась.

***

Палачи взялись за работу с удвоенной силой — им нужно было успеть до вечера, выполнить приказ. Они переключились на Чонгука, потому что он был опаснее, потому что он ещё сопротивлялся, потому что в нём ещё теплилась жизнь, которую нужно было выжечь. Они били его прутьями по спине, по рукам, по ногам — везде, где кожа была цела. Они резали его ножами. Чонгук кричал. Он кричал так, что у Тэхена закладывало уши. Он кричал, и в этом крике была вся его жизнь — голод, цепи, смерть, ямы, бесконечная боль, которая не кончалась никогда. И когда палачи остановились, чтобы перевести дух, Чонгук вдруг рассмеялся. Тихо, беззвучно, одними губами. — Тебе смешно? — спросил один из палачей. — Вы думаете, — прошептал Чонгук, — что можете меня убить? Я уже мёртв. Я мёртв с двенадцати лет. Вы просто добиваете труп. Он закрыл глаза, и его голова упала на грудь. Палачи переглянулись. — Отцепите его, — сказал старший. — Отнесём в камеру. Пусть отдохнёт. Вечером закончим. Они отомкнули цепи, и тело Чонгука упало на пол, как мешок с костями. Палачи подхватили его под мышки, потащили к выходу, и в этот момент — в этот самый момент — Тэхен почувствовал, как уголёк под рёбрами вспыхнул. Не теплом — пламенем. Настоящим, ослепительным, которое вырвалось из его груди и ударило в палачей. Они закричали, загорелись, и Тэхен смотрел на это с ужасом и восторгом, не понимая, как это происходит. Цепи на его руках расплавились. Он упал на колени, потом поднялся — руки тряслись, пальцы висели плетьми, но он поднялся и побежал к Чонгуку, который лежал на полу, окровавленный, почти мёртвый. — Чонгук! — Тэхен упал рядом, прижался к нему, обхватил его лицо ладонями. — Чонгук, ты слышишь меня? Чонгук открыл глаза — красные, воспалённые, но живые. — Тэхен... — прошептал он. — Ты... ты сжёг их... — Я не знаю, как, — ответил Тэхен, и по его щекам текли слёзы. — Просто... я не мог позволить им убить тебя. Тэхен посмотрел на свои руки — они горели золотым светом, мягким, тёплым, не обжигающим. Свет исходил из каждой царапины, из каждого пореза, и Тэхен понял: это не его магия. Это Пламя Чонгука, которое проросло в нём и теперь защищало их обоих. — Нам нужно идти, — сказал он, помогая Чонгуку подняться. — Пока не вернулись остальные. Они вышли в коридор, шатаясь, опираясь друг на друга. Стражников не было — Хару забрал их с собой, уверенный, что двое избитых шпионов никуда не денутся. Карта лежала на столе в углу камеры — свиток, перевязанный чёрной лентой, с печатью дома Вулкан. Тэхен схватил её, сунул за пазуху, и они пошли к выходу.