Арканум

Первые шаги дались тяжелее, чем он ожидал. Тэхен выволок Чонгука из лавовой трубы на поверхность и оба упали в колючую, жёсткую траву, которая росла на склоне кратера, там, где базальтовая крошка смешивалась с пеплом и кое-как удерживала влагу. Небо над ними было серым — не предрассветным, а каким-то болезненным, выцветшим, как старая ткань, которую стирали слишком много раз, — и Тэхен подумал, что это, наверное, самый уродливый рассвет, который он видел в своей жизни. И одновременно самый прекрасный, потому что они были живы. Чонгук не двигался. Он лежал на спине, раскинув руки, с закрытыми глазами, и его грудь вздымалась так слабо, что Тэхен несколько секунд всматривался в неё, пытаясь понять, дышит ли он вообще. Кровь пропитала его рубаху насквозь — с боков, со спины, с плеч, — и Тэхен не знал, сколько ещё он сможет терять её, прежде чем сердце остановится. — Чонгук, — позвал он, касаясь его щеки. Кожа была холодной и влажной, как у человека, который уже одной ногой стоит на пороге. — Чонгук, открой глаза. Нам нужно идти. Ресницы дрогнули, и под ними показалась полоска тёмной радужки — мутной, затуманенной, но живой. — Я... я в порядке, — прошептал Чонгук, хотя было очевидно, что это неправда. — Ты врёшь, — сказал Тэхен, и на мгновение ему показалось забавным, что он, чтец мыслей с заблокированным даром, распознаёт ложь лучше любого оракула. Просто потому, что Чонгук врал плохо. Слишком прямо. Слишком отчаянно. — Привычка. — Помоги мне. Нам нужно встать. Чонгук попытался подняться — упёрся ладонями в землю, приподнял корпус, но сразу же упал обратно, закашлявшись. Кашель был влажным, хриплым, и на губах выступила кровь — свежая, яркая, пугающая в своей неестественной красоте на фоне бледной, пепельной кожи. — Не получится, — сказал он, закрывая глаза. — Иди один. Карта у тебя. Я... я только задержу тебя. — Заткнись, — ответил Тэхен, и в его голосе впервые прозвучала та самая сталь, которую он так долго учился прятать за улыбками. — Я не оставлю тебя здесь. Даже если придётся нести тебя на себе. — Со сломанной рукой? — Со сломанной рукой, с перебитыми ногами, с закрытыми глазами. Не важно. Вставай. Он не знал, откуда в нём взялись эти силы. Может быть, это был тот самый уголёк под рёбрами, который вспыхнул в подземелье, когда палачи потащили Чонгука добивать, и до сих пор не погас — теплился где-то внутри, разгоняя кровь, заставляя мышцы работать на пределе. Может быть, это был просто страх — не перед смертью, а перед тем, что он останется один в этом мире, где единственный человек, который видел в нём не принца и не шпиона, а просто Тэхена, истечёт кровью на камнях Харона, даже не дождавшись рассвета. Он подхватил Чонгука под мышки — здоровой рукой, правой, потому что левая с перевязанными пальцами висела плетью и не слушалась, — и поставил его на ноги. Чонгук покачнулся, навалился на него всем телом, и Тэхен почувствовал, как тяжёл может быть человек, который весит, наверное, не больше семидесяти килограммов, но каждая косточка, каждая мышца в нём словно налита свинцом. — Иди, — прошептал Чонгук, уткнувшись лицом ему в плечо. — Я... я попробую. Они сделали первый шаг — вместе, синхронно, как будто репетировали это движение сотни раз, хотя на самом деле оно было спонтанным, рождённым из чистой необходимости. Второй — тяжелее, потому что нога Чонгука подогнулась, и он едва не упал. Третий — почти нормальный, если не считать того, что каждый выдох Чонгука сопровождался тихим стоном, который он старался подавить, но не мог. — Куда мы идём? — спросил Чонгук, когда они отошли от трубы достаточно далеко, чтобы скрыться из виду. — На север, — ответил Тэхен. — В горы. Там граница. Там Велант. — А если нас найдут? — Не найдут. — Откуда ты знаешь? Тэхен не знал. Но он продолжал идти, потому что это было единственное, что он мог сделать. И Чонгук шёл рядом, опираясь на него, и это было единственное, что Чонгук мог сделать.

***

Первый день они почти не разговаривали. Тэхен вёл их по каменистым предгорьям, стараясь держаться подальше от дорог и троп, где их могли заметить патрули. Он не знал этой местности — он вообще плохо знал Харон, потому что все шесть лет в Сильтарисе изучал карты других королевств, — но интуиция, или тот самый уголёк под рёбрами, подсказывал, куда сворачивать, где можно найти укрытие, где стоит переждать, пока ветер унесёт запах крови. Чонгук терял силы с каждым часом. Сначала он просто шёл молча, изредка выдыхая сквозь зубы, когда наступал на камень не той ногой или когда задевал спиной ветку. Потом он начал задыхаться — дышал часто, поверхностно, как загнанная лошадь, и Тэхен чувствовал, как под его ладонью, лежащей на груди Чонгука, бешено колотится сердце. Потом он начал бредить — бормотать что-то на языке, которого Тэхен не знал, вперемешку с обрывками фраз на общем: «не надо», «пожалуйста», «я не могу». — Ты можешь, — сказал Тэхен, когда они остановились перевести дух у подножия скалы. — Ты уже прошёл через столько дерьма. Ещё немного. — Я не про это, — ответил Чонгук, и его глаза — мутные, воспалённые — вдруг сфокусировались на лице Тэхена. — Я не могу... не могу больше смотреть, как ты страдаешь из-за меня. — Я страдаю не из-за тебя. Я страдаю из-за того, что этот мир — дерьмо. А ты — единственное, что в нём не дерьмо. Поэтому иди. Чонгук посмотрел на него так, как смотрят на человека, который только что сказал нечто, что невозможно осмыслить, но очень хочется запомнить. Потом кивнул — один раз, коротко — и они пошли дальше. К вечеру они нашли небольшую пещеру — расщелину в скале, достаточно глубокую, чтобы укрыться от ветра, но не настолько, чтобы в ней можно было заблудиться. Тэхен усадил Чонгука на землю, прислонив спиной к стене, и вышел наружу, чтобы собрать хворост для костра. Рука болела — каждый палец пульсировал, как отдельное сердце, — но он заставлял себя работать: ломал ветки, складывал их в кучу, пытался высечь искру кремнём, который нашёл в кармане. Костер разгорелся не сразу. Тэхен дул на угли, пока не закружилась голова, но когда пламя наконец лизнуло сухую траву, он почувствовал такое облегчение, что едва не заплакал. — Раздевайся, — сказал он, возвращаясь в пещеру. — Что? — Чонгук открыл глаза. — Твоя спина. Её нужно обработать. И грудь. И руки. В общем, всё, что кровоточит. — У тебя нет ни бинтов, ни лекарств. — Зато есть костёр. И чистая вода — снаружи ручей. И моя рубашка — её можно разорвать на лоскуты. Раздевайся. Чонгук не стал спорить. Он стянул куртку — медленно, морщась от боли, — потом рубаху, которая прилипла к ранам, и Тэхен увидел его спину. Она была страшной — не потому, что на ней было много шрамов (шрамы он видел и раньше), а потому, что свежие раны, нанесённые палачами, не успели затянуться и всё ещё кровоточили, смешиваясь с засохшей коркой старой крови. Порезы, ожоги, рваные края — всё это напоминало карту неизвестной страны, где шли бесконечные войны. — Сиди смирно, — сказал Тэхен, разрывая свою рубашку на полосы. — Я буду промывать раны. Будет больно. — Привык, — ответил Чонгук, но когда Тэхен коснулся его спины мокрой тряпкой, он вздрогнул и закусил губу. Вода была ледяной — Тэхен набирал её из ручейка, который бежал прямо по камням, не замерзая благодаря теплу, поднимавшемуся из недр вулкана. Она смывала грязь, запёкшуюся кровь, мелкие камушки, которые застряли в ранах, когда Чонгук падал на землю. Тэхен работал молча, сосредоточенно, стараясь не причинять лишней боли, и чувствовал, как под его пальцами напрягаются мышцы Чонгука, как он задерживает дыхание, когда прикосновение становится особенно острым. — Почему ты это делаешь? — спросил Чонгук, когда Тэхен перевязывал ему плечо. — Потому что ты не можешь дотянуться до собственной спины. — Я не про это. Тэхен замер. Его руки, обмотанные лоскутами бывшей рубашки, лежали на плечах Чонгука, и он чувствовал, как под тканью бьётся пульс — ровный, спокойный, живой. — Потому что, — сказал он, — если ты умрёшь, я останусь один. А я не хочу быть один. Он закончил перевязку, откинулся на стену пещеры и закрыл глаза. Костер трещал, разбрасывая искры, и где-то снаружи выл ветер, разнося по предгорьям запах серы и пепла, который напоминал о том, что они всё ещё в Хароне — в стране, где даже воздух был врагом. — Тэхен, — позвал Чонгук. — Мм? — Спасибо. — Не за что. — Есть за что. Тэхен открыл глаза и посмотрел на Чонгука. Тот сидел, привалившись к стене, с закрытыми глазами, и в свете костра его лицо казалось почти спокойным — первый раз за всё время. — Мы выберемся, — сказал Тэхен, и это прозвучало не как надежда, а как обещание. — Мы выберемся, и тогда... тогда я попрошу отца, чтобы он отпустил тебя. — Он не отпустит, — ответил Чонгук, не открывая глаз. — Я знаю слишком много. — Тогда я отпущу тебя сам. Чонгук открыл глаза. В них — тёмных, блестящих в отблесках пламени — мелькнуло что-то, чего Тэхен не видел раньше. Удивление. Или надежда. Или и то, и другое вместе. — Ты рискнёшь всем ради меня? — Я уже рискнул, — сказал Тэхен. — С того момента, как спустился в это подземелье. Они замолчали. Костер догорал, и угли тлели, освещая пещеру тусклым багровым светом — таким же, как в шахте, но здесь, в этом маленьком убежище, он не пугал, а согревал.

***

Второй день они прошли быстрее — Чонгук окреп настолько, что мог идти сам, не опираясь на Тэхена, хотя каждый шаг всё ещё давался ему с трудом. Они нашли ручей, где напились и умылись, и Тэхен впервые увидел своё отражение в воде — опухшее, с синяками под глазами, с рассечённой губой и ссадиной на скуле. Он не узнал себя. И подумал, что, наверное, это и есть цена за взросление — когда однажды смотришь в зеркало и видишь чужого человека. Чонгук шёл впереди — медленно, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание, — и Тэхен смотрел на его спину, на лоскуты рубахи, которые трепал ветер, на шрамы, которые виднелись из-под них. Он думал о том, что Чонгук — самый сильный человек, которого он знает. Не потому, что он умеет убивать. А потому, что он умеет жить, когда всё вокруг говорит ему, что жизнь не стоит того. К вечеру они вышли к подножию Студёного Хребта — горной гряды, которая отделяла Харон от Веланта. Здесь было холоднее, снег лежал плотным слоем, идти стало тяжелее, но воздух был чище, без примеси серы, и Тэхен почувствовал, как лёгкие расправляются после долгого удушья. — Если мы перейдём горы, — сказал Чонгук, глядя на вершины, — мы в Веланте. Ещё три дня, может быть, четыре. — А если не перейдём? — Тогда замёрзнем здесь. Или нас найдут. — Оптимист, — усмехнулся Тэхен. — Реалист. Они нашли укрытие между двумя валунами — естественный навес, защищавший от ветра и снега, — и развели костёр. Тэхен снова перевязал Чонгука — раны на спине начали затягиваться, но на груди и на руках ещё кровоточили, — а потом долго сидел, глядя на огонь, и думал о том, что будет дальше. — Чонгук, — сказал он, — что ты будешь делать, когда мы вернёмся? — Не знаю, — ответил тот, не открывая глаз. — Наверное, снова стану псом. Только теперь с золотым ошейником. — Я не дам тебе стать псом. — Ты не сможешь меня защитить. Твой отец сильнее. — Может быть. Но я хотя бы попытаюсь. Чонгук открыл глаза и посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, который Тэхен уже выучил наизусть, но каждый раз заново удивлялся его глубине. — Знаешь, принц, — сказал Чонгук, — ты единственный, кто говорит со мной как с человеком. Не как с оружием. Не как с собакой. Как с... как с тем, кто имеет право на выбор. — Потому что ты имеешь, — ответил Тэхен. — Все имеют. — Даже в Хароне? — Даже в Хароне. Костер трещал, искры улетали в ночное небо, смешиваясь со звёздами, и Тэхен подумал, что, наверное, это и есть счастье — сидеть у огня с человеком, который тебя понимает, и знать, что завтра вы снова будете бороться за жизнь, но сегодня вы живы, и этого достаточно.

***

На третий день они наткнулись на следы погони. Чонгук увидел их первым — отпечатки копыт на снегу, свежие, не припорошенные, и резко поднял руку, приказывая Тэхену остановиться. — Их не больше пяти, — сказал он, вглядываясь в даль. — Едут с юга. Может быть, наткнутся на нас, может быть, нет. — Что будем делать? — Ждать. Если они свернут, мы идём дальше. Если нет — будем прятаться. Они затаились за валуном, и Тэхен услышал, как колотится его сердце — гулко, тяжело, как будто хотело выпрыгнуть из груди. Чонгук сидел рядом, сжимая в руке камень — единственное оружие, которое у них было, — и его лицо было спокойным, почти безмятежным. — Если они нас найдут, — прошептал Тэхен, — ты будешь драться? — Буду, — ответил Чонгук. — Но я надеюсь, что не придётся. Всадники проехали мимо — Тэхен увидел их мельком: чёрные доспехи, лица, скрытые шлемами, копья, поднятые вверх. Они не свернули, не остановились, просто проскакали по тропе, не заметив их, и скрылись за поворотом. Чонгук выдохнул — долго, шумно — и откинулся на валун. — Пронесло, — сказал он. — Пронесло, — согласился Тэхен. Они пошли дальше, и теперь Тэхен чувствовал, что страх отступает, уступая место чему-то другому — странной, почти неуместной уверенности, что они справятся.

***

На четвёртый день они вышли к границе. Стражники Веланта — в знакомых чёрных доспехах, с волчьими головами на щитах — встретили их настороженно, но, узнав принца, опустили копья и помогли добраться до ближайшего поста. Там их накормили, дали сухую одежду, перевязали раны и выделили лошадей, чтобы они могли добраться до Крепости-на-Крови. Чонгук сидел в седле, прямо, но Тэхен видел, как дрожат его руки, сжимающие поводья. Он сам едва держался — сломанные пальцы болели, голова кружилась, и каждый вздох давался с трудом. Но они ехали, потому что нужно было ехать. Потому что впереди был король, который ждал карту. И потому что позади был Харон, который ждал их смерти. — Чонгук, — позвал Тэхен, когда они остановились на ночлег в маленькой деревне у подножия гор. — Что? — Мы почти дома. — Это не мой дом, — ответил Чонгук. — И не твой. Твой дом — там, где тебя любят. А здесь тебя не любят. Тэхен хотел возразить, но не смог. Потому что Чонгук был прав. Они въехали в Крепость-на-Крови на пятый день после побега, когда солнце уже клонилось к закату и чёрные башни замка отбрасывали длинные тени на мостовую. Жители сворачивали головы, глядя на двух оборванцев в запылённой одежде, но никто не осмелился остановить их или спросить, кто они. У ворот цитадели их ждали стражники — те, кого прислал король Эйнар. Они не задавали вопросов, просто взяли под уздцы лошадей и повели внутрь, в тронный зал, где король уже сидел на своём железном троне и ждал. Тэхен слез с лошади, помог слезть Чонгуку, и они пошли по длинному коридору, мимо статуй мёртвых королей, мимо знамён с волками в терновых венцах, мимо стражников, которые опускали головы, но не улыбались.