Арканум

Комната, которую Тэхену выделили в западной башне, была такой же, как он её оставил — спартанской, холодной, с видом на внутренний двор, где днём и ночью гремели кузницы. Но сейчас, после недель, проведённых в грязи и крови Харона, эта комната казалась ему дворцом. Чистая постель, тёплая вода в кувшине, очаг, в котором потрескивали дрова, — всё это было такой роскошью, что Тэхен чувствовал себя почти виноватым, когда садился на кровать и смотрел на огонь. Чонгук стоял у окна, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на улицу. Ему выделили комнату этажом ниже — маленькую, без окон, с дверью, которая запиралась снаружи, — но он отказался туда идти. — Там пахнет плесенью, — сказал он, когда Тэхен спросил, почему он здесь. — И сыростью. Как в той камере, где меня держали до продажи. — Ты поэтому не спишь? — Я поэтому не сплю уже десять лет. Он повернулся к Тэхену, и в свете очага его лицо выглядело почти нормальным — если не считать синяков под глазами и тонкой белой полоски шрама через бровь. — Слушай, принц, — сказал Чонгук, и в его голосе появилась та самая хриплая усмешка, которую Тэхен начинал узнавать. — Твой отец — тот ещё кусок дерьма. Я знал, что он жестокий, но чтобы угрожать убить собственного сына... это даже для Веланта перебор. — Он не угрожал, — ответил Тэхен, разматывая бинты на левой руке, чтобы сменить повязку. — Он просто сказал, как будет. Для него это не угрозы. Это планы. — И ты не боишься? — Боюсь. — Тэхен поднял на него глаза. — Каждый день. Каждый час. Но если я буду показывать это, он выиграет. А я не хочу, чтобы он выигрывал. Чонгук подошёл ближе, сел на край кровати напротив, взял Тэхена за руку — осторожно, чтобы не задеть сломанные пальцы, — и начал перевязывать заново. Его движения были уверенными, почти привычными — столько раз он перевязывал себя и других. — Знаешь, что я заметил? — спросил Чонгук, не поднимая глаз. — Что? — Когда ты врёшь, ты смотришь влево. Не в глаза собеседнику, а куда-то в сторону, как будто ищешь подсказку на стене. — Я не вру. — Сейчас не врёшь. А когда сказал отцу, что не боишься — соврал. Я видел, как дрожали твои пальцы, когда ты передавал ему карту. Тэхен хотел возразить, но не смог. Потому что Чонгук был прав. — Ладно, — сказал он. — Я боюсь. Но не его. Я боюсь, что не смогу тебя защитить. — А кто просил меня защищать? — Чонгук затянул узел, и Тэхен поморщился от боли. — Я сам за себя постою. Я не калека. — Ты был в ямах. Ты убивал. Но ты не знаешь моего отца. Он хуже любого палача из Харона. Потому что палачи убивают за деньги или за приказ. А он убивает ради удовольствия. И ради власти. Чонгук отпустил его руку, откинулся на спинку кровати и уставился в потолок. — Твой отец, — сказал он задумчиво, — напоминает мне одного надзирателя с Острова Пепел. Тот тоже любил смотреть, как страдают другие. У него была любимая игра: он запирал десять человек в клетку и говорил, что выпустит только одного. А остальные умрут от голода. И смотрел, как они дерутся друг с другом за еду. А потом, когда оставался один, он убивал его и говорил: «Ты всё равно не заслужил свободу». — И что с ним случилось? — Я убил его. Когда мне было тринадцать. Он зашёл в мою камеру, чтобы... ну, ты понимаешь. А я не дался. Я вцепился ему в горло зубами и не отпускал, пока он не захрипел. Его нашли только утром. А меня никто не наказал — слишком дорогой боец был. Тэхен смотрел на него, и в голове не укладывалось: этот человек — с такой болью в глазах, с такой осторожностью в движениях — в тринадцать лет загрыз насмерть взрослого мужчину. — Ты тогда не боялся? — спросил он. — Боялся, — Чонгук повернул голову, и их взгляды встретились. — Я всегда боюсь, принц. Просто страх бывает разный. Один заставляет тебя бежать. Другой — бросаться в драку. Тот был второй. — А сейчас? — Сейчас? — Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Сейчас я боюсь, что твой отец убьёт тебя, а я не успею его остановить. Потому что он умнее и хитрее того надзирателя. И потому что я не могу убить его, не погубив тебя. — Заботишься о моей репутации? — Тэхен попытался пошутить, но получилось неудачно. — Забочусь о твоей жизни, — ответил Чонгук, и его голос стал серьёзным. — Если я убью твоего отца, тебя объявят предателем. В лучшем случае — сошлют на Остров Пепел. В худшем — казнят вместе со мной. А я не хочу, чтобы ты умер из-за меня. — Тогда мы придумаем другой способ, — сказал Тэхен. — Без убийств. — Ты наивный, принц. В этом мире всё решается убийствами. — Не всё. — Почти всё. Они замолчали. Тишину нарушал только треск дров в очаге и где-то далеко — звон кузнечных молотов. Крепость-на-Крови не спала никогда, даже ночью, и Тэхен привык к этому гулу, как привыкают к шуму моря. — Чонгук, — позвал он. — Мм? — Ты когда-нибудь хотел быть не тем, кто ты есть? — Каждый день, — ответил Чонгук, не раздумывая. — С тех пор как себя помню. Особенно в ямах. Особенно когда меня продавали. Особенно когда я впервые увидел тебя. — Меня? — Ты стоял у входа в караульню, в своём дурацком синем плаще, и улыбался. Как будто ничего не боялся. Как будто мир принадлежал тебе. Я тогда подумал: «Вот кому повезло родиться». А потом понял, что тебе повезло не больше, чем мне. Просто цепи у тебя другие. Тэхен хотел сказать что-то — может быть, «спасибо», может быть, «ты неправ», — но не успел. В дверь постучали — три коротких удара, уверенных, властных. — Ваше высочество, — раздался голос слуги. — Король приказал передать, что вы оба должны быть на ужине в большом зале через час. Присутствие обязательно. — Передайте королю, что мы будем, — ответил Тэхен, и слуга ушёл. Чонгук поднялся с кровати, потянулся, и Тэхен заметил, как напряглись мышцы на его спине под рубахой. — Ужин с твоим отцом? — спросил Чонгук. — Это обязательно? — Да. Он хочет показать своим приближённым, что миссия удалась. И что у него есть новый... — Тэхен запнулся, подбирая слово. — Пёс? — подсказал Чонгук. — Я хотел сказать «союзник». — Твой отец не называет меня союзником. Для него я — оружие. Как кинжал или меч. — Тогда притворись кинжалом, — сказал Тэхен, поднимаясь и направляясь к умывальнику. — Но знай, что для меня ты — не оружие. — А кто? Тэхен остановился у кувшина, налил воду в таз и посмотрел на своё отражение — бледное, уставшее, с чужой повязкой на руке. — Не знаю, — сказал он. — Но мы выясним.

***

Большой зал Крепости-на-Крови был выдержан в том же стиле, что и тронный: чёрный камень, тяжёлые знамёна, факелы, чадящие так, что воздух казался густым, как дым. Длинные столы были накрыты белыми скатертями — единственное светлое пятно в этом царстве тьмы, — и на них уже стояли блюда с жареным мясом, хлебом, фруктами и кувшины с вином. За главным столом, на возвышении, сидел король Эйнар, а по правую руку от него — старшие сыновья. Тэхен узнал Гуннара — наследника, с его бычьей шеей и тяжёлой челюстью, — и двух других братьев, которых видел всего несколько раз в жизни: Сигурда и Рагнара. Сигурд был похож на отца — седой, суровый, с пустыми глазами. Рагнар, самый младший из трёх, был ещё молод — лет двадцать пять, — но его лицо уже покрывали шрамы, а взгляд был таким же ледяным, как у короля. Остальные места за столом занимали военачальники, советники и приглашённые гости — человек тридцать, не меньше. Все в чёрном, все с серыми глазами, все с лицами, которые не умели улыбаться. Чонгук и Тэхен сидели в дальнем конце зала, почти у дверей, — место, предназначенное для тех, кто не в почёте, но должен присутствовать. — Нас сослали в угол, как нашкодивших щенков, — заметил Чонгук, оглядывая зал. — Не слишком гостеприимно. — Тебя вообще не должны были приглашать, — ответил Тэхен, отрезая кусок мяса. — Ты — ограненный. В Веланте ограненных либо казнят, либо используют. Ужин с королём — это не привилегия. Это проверка. — Чего? — Того, как ты себя ведёшь. Ешь аккуратно, не смотри в глаза знати, не улыбайся. И не трогай нож — он может посчитать это угрозой. — А если я хочу, чтобы он посчитал это угрозой? — Тогда я не смогу тебя защитить. Чонгук усмехнулся — криво, одними уголками губ — и взял кусок хлеба. — Ладно, принц. Буду паинькой. Но только ради тебя. Они ели в тишине, наблюдая за тем, что происходило за главным столом. Король Эйнар разговаривал с Гуннаром — тихо, почти шепотом, — и Тэхен видел, как брат кивает, как его лицо становится ещё более каменным, чем обычно. О чём они говорили, можно было только догадываться. — Тэхен, — позвал Чонгук. — Что? — Твой брат, тот, что справа от короля, — он смотрит на тебя. Уже минуты три. Не отрываясь. Тэхен поднял глаза и встретился взглядом с Гуннаром. Старший брат не отвел глаз — наоборот, приподнял бровь, как будто говоря: «Что, испугался, щенок?» — Это Гуннар, — сказал Тэхен. — Наследник. Он меня ненавидит. — За что? — За то, что я жив. И за то, что отец не убил меня в детстве. Он считает, что четвёртый сын — это лишний. Что я могу претендовать на трон. — А ты претендуешь? — Нет. Мне не нужен трон. Мне нужна свобода. Гуннар отвернулся, и Чонгук выдохнул, расслабляя плечи. — Не нравится мне твоя семья, принц, — сказал он. — Они похожи на стаю волков, которые ждут, когда вожак ослабеет, чтобы разорвать его. — Так и есть, — согласился Тэхен. — Поэтому я держусь подальше. Они снова замолчали, и тишина между ними была не той тяжёлой, давящей тишиной, которая была в начале их знакомства, а какой-то... спокойной. Домашней. Как будто они уже привыкли друг к другу, как будто слова были не нужны, чтобы чувствовать себя в безопасности. — Чонгук, — снова позвал Тэхен. — Мм? — Спасибо, что остался. — Куда бы я ушёл? — Чонгук поднял на него глаза. — У меня нет ни дома, ни денег, ни оружия. Только ты. — Этого недостаточно. — Для меня — достаточно.

***

Ужин закончился ближе к полуночи. Гости разошлись, слуги убрали со столов, и зал опустел, оставив только факелы, которые догорали, роняя капли горячего воска на каменный пол. Тэхен и Чонгук вышли во внутренний двор, где ночной ветер разносил запах железа и дыма. Небо над крепостью было звёздным — холодным, далёким, как и всё в этом королевстве. — Не ложишься? — спросил Чонгук, когда они остановились у колодца. — Не хочется, — ответил Тэхен, садясь на край каменного бортика. — Если я лягу, начну думать. А если начну думать, то не усну. — О чём? — О том, что будет завтра. О том, как мы найдём Источник. О том, что сделает с нами отец, когда мы его принесём. Чонгук сел рядом, и их плечи почти касались. — А ты не думай о завтрашнем дне, — сказал он. — Думай о сегодняшнем. Сегодня мы живы. Сегодня мы сыты. Сегодня нас никто не пытает. Это уже много. — Ты всегда такой философ? — Я всегда такой уставший, — Чонгук усмехнулся. — Философия — это для тех, у кого есть время и силы. А у меня есть только силы не умереть. Тэхен повернул голову и посмотрел на него. В звёздном свете лицо Чонгука казалось моложе — без теней, без шрамов, которые обычно бросались в глаза, — почти мальчишеским. — Чонгук, — сказал он. — Что? — Расскажи мне о своей матери. Той, которую ты не помнишь. Чонгук замолчал. Так надолго, что Тэхен уже решил, что не ответит. Но потом он сказал: — Её звали Роза. Она была ограненной из Дракониса, бежала на Остров Пепел, когда началась война. Там она встретила моего отца — никто не знает, кто он был. Говорят, простой рыбак. Или беглый каторжник. Или один из жрецов, который сбежал из Харона. Я не знаю. Она умерла, рожая меня. — Ты злишься на неё? — За что? За то, что родила меня в аду? Это не она выбрала ад. Это ад выбрал её. Он помолчал, потом добавил: — У меня есть её имя. Роза. И татуировка. И всё. Иногда я думаю, что если бы она выжила, я был бы другим. Может быть, даже хорошим. — Ты хороший, — сказал Тэхен. — Нет, — Чонгук покачал головой. — Я — тот, кто выжил. Это не одно и то же. Они сидели в темноте, и Тэхен чувствовал, как уголёк под рёбрами пульсирует в такт сердцу Чонгука. Или, может быть, это его собственное сердце билось в такт угольку. Он не знал. — Знаешь, — сказал он, — я никогда не рассказывал это никому. Но когда я был маленьким, я мечтал сбежать из Веланта. Уплыть на корабле в Сильтарис или в Тир-на-Ног, где нет цепей и королей. Я даже карту нарисовал — спрятал под половицей в своей комнате. А потом отец нашёл её и сжёг у меня на глазах. — За что? — За то, что я осмелился мечтать. Он сказал: «Мечты — для слабаков. У Эйнаров есть только цели». — А ты не слабак, — сказал Чонгук. — Ты просто... другой. — Другой, — повторил Тэхен, пробуя слово на вкус. — Может быть, поэтому нас и свело. Два «других» в мире, где все одинаковые. Чонгук поднял руку и коснулся его плеча — легко, почти невесомо. — Нам пора, принц. Завтра рано вставать. — Знаю, — Тэхен встал, и они пошли к башне, не торопясь, как будто боялись, что ночь закончится слишком быстро. У дверей в комнату Тэхена Чонгук остановился. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной ночи, — ответил Тэхен. И они разошлись: Тэхен в свою комнату, где горел очаг и пахло воском, Чонгук — в свою, маленькую, без окон, где пахло плесенью и сыростью. Но перед тем как закрыть дверь, Чонгук обернулся и сказал: — Тэхен. — Мм? — То, что ты не слабак... я не просто так сказал. Я правда так думаю. И дверь закрылась. Тэхен стоял в коридоре, глядя на чёрное дерево, и чувствовал, как уголёк под рёбрами горит ровно и спокойно, как маяк в ночи. «Спокойной ночи, Чонгук», — подумал он. И пошёл спать — впервые за много дней без страха, что проснётся в камере или на допросе.