Воспоминания

Московский сразу же нахмурился и напрягся. Злость было видно невооружённым взглядом. — Как Вы смеете называться столицей Империи? — Он подошёл ближе к кровати и презрительно посмотрел на него. Саша ещё до конца не понимал, что происходит. Не мог же он попасть в прошлое, в самом деле. Может, он спит? И всё же Романов решил говорить осторожно. — Вы подарили мне красную коробку, в которой не было подарка. Северная столица решил, что будет лучше, если Миша поверит ему. Москва на эти слова лишь сильнее нахмурился. — И как Вы узнали об этом? Вы хоть понимаете, в каком сейчас положении? — Раздражение вскипало в нём. Мало ему возни с Петербургом, так теперь какой-то голодранец им решил притвориться. — Да, понимаю. Михаил Юрьевич, я не вру вам. — Романов тихо вздохнул и перевёл взгляд на тумбочку. На ней стояли несколько свечей. Был день, поэтому те не горели. Свечи, Зимний, Миша с длинными волосами. Быть не может... — Какой сейчас год? — Саша внимательно посмотрел на Москву. Тот выгнул бровь. Неужели парень думает, что пролежал несколько лет? Михаил хмыкнул. — Тысяча семьсот двадцать седьмой год от рождения Христа. — Сказав это, бывшая столица стал наблюдать за реакцией. Безусловно, за подобные выходки его нужно было казнить. Пытаться выдать себя за столицу равносильно поднятию бунта. Мало ли, что у него на уме. А главное, зачем ему называться членом императорской семьи. Хоть Санкт-Петербург и был воплощением, бывший император Пётр Первый всегда относился к нему как к сыну. Да и нынешняя императрица, жена его вдовствующая, особо не отличалась в своём отношении к мальчику. Его лелеяли сильнее, чем наследников. Меньшиков тоже всячески подлизывался к мальчонке. Надеялся, что когда тот начнёт принимать решения без участия Московского, то станет закрывать глаза на казнокрадство. Сашины глаза слегка расширились, хотя лицо оставалось каменным. В сером омуте проскользнуло удивление, затем понимание. Романов стал анализировать ситуацию. Последнее, что он помнил, — это то, как они вместе с Мишенькой сидели на кухне в квартире Питера. Они говорили о прошлом. О восемнадцатом веке. Быть не может. Миша! Точно, где Михаил? — Как я здесь очутился? — Сначала нужно узнать подробности, а после расспросить о Москве. — Мне бы тоже хотелось узнать, как Вы очутились в стенах дворца. — Михаил Юрьевич потёр переносицу. — Ваше имя и должность. Назовитесь. — Отчеканил он строго. — Я Александр Романов, олицетворение города Санкт-Петербург. Вы не верите мне, и я прекрасно понимаю вас. Но ведь это можно проверить, не так ли? — Александр смотрел серьёзно. Он понимает, что положение у него и впрямь шаткое. Хоть одно лишнее слово — так прикажут казнить. И хоть он и не умрёт, от боли никуда не деться. Светловолосый на это только хмыкнул ядовито. — Да, Вы правы. — Он достал шпагу из портупеи и быстрым движением проткнул левую ладонь Петербурга насквозь, продырявив этим и матрац. Александр резко вдохнул воздух носом. Резкая боль прошлась по всему телу от руки и обратно. Но он не дёрнулся. Бывало и хуже. Когда Москва вытащил орудие из его руки, то увидел, как рана стала затягиваться. Слишком спокойная реакция и хорошая регенерация. Этот «Петербург» точно город. Но какой? Михаил знал все города поголовно, а этому на вид лет четыреста. Он не мог бы просто скрываться от него. Значит, чужой? Но акцента нет. Знает его имя, знает о такой мелочи, как подарок. Хоть это и была мелочь, но в этом-то и заключалась суть. Это мелочь. О ней знали только Москва, Санкт-Петербург и покойный Пётр Алексеевич. Мальчишка бы не рассказал об этом, слишком уж он чтил своего учителя, чтобы разглагольствовать о нём с кем попало. Романов понимал, почему Москва сделал это, хотя было неприятно от понимания, что это Миша ранил его. Рана почти затянулась, и Саша сжал руку, проверяя, всё ли нормально. Кровь начала застывать и неприятно покрывала руку. Одеяло и матрац так же были испачканы. Но крови было не так много, поэтому одежду не задело. Москва вновь нахмурился и сузил глаза. — Ты город. Какой? — Перешёл на «ты». Сашу уже начали раздражать однотипные вопросы, но на месте бывшего наставника он тоже не поверил бы. — Я же сказал, я Санкт-Петербург. — Устало, уже в какой раз, повторил Романов. — Санкт-Петербург — это мальчишка лет тринадцати на вид, но уж точно не взрослый мужчина. Да и я способен отличить свою столицу. — Москва не мог отрицать их схожести. Волнистые каштановые волосы, серые глаза, черты лица. Даже голос походил на Александра, хоть и звучал взрослее. — В этом времени может и так. — Романов взял паузу, думая, как лучше преподнести информацию. Ситуация весьма абсурдна, поэтому в голову не шло ничего путного. Он решил сказать как есть. — Я из две тысячи двадцать шестого года. Лицо Михаила не изменилось. Он не верил. Для него это звучит как бред сумасшедшего. Какой-то незнакомый город уверяет, что явился из будущего и является столицей Российской империи. Той самой столицей, что сейчас находилась за несколько комнат отсюда. Точно, Романов. Блондин молча вышел из покоев. Через минут пять он вернулся вместе с мальчиком. Тёмные кудри и большие серые глаза. В них была тоска по недавно ушедшему отцу. Но глаза пока что были яркими. Этот ребёнок — это Саша. Александр из будущего смотрел на себя в детстве. Какие же это странные ощущения. Он не знает, что сказать, что сделать. Он смотрит на себя же. Он находится в одном помещении с собой из прошлого. Это всё чертовски странно. — Вот это Александр Романов. Столица Российской империи. — Московский положил руки на плечи мальчика. — Здравствуйте. Как Ваше самочувствие? — раздался детский голос. Он звучал тихо, сдержанно. Так, как учил его Михаил. — Всё хорошо. Благодарю за беспокойство... — Он общается с самим собой. Как же всё странно. Романов старший опустил глаза в пол. Он пытался понять, что ему делать. Он старался не думать о том, что сейчас чувствует. — Ступай, Александр. — Москва провёл руками по плечам, направляя ребёнка на выход. После того, как двери закрылись, Саша сглотнул. Он не понимал. Он ничего не понимал. В голове пусто. Надо... надо просто доказать, что он не врёт. — После смерти папеньки я заплакал, и вы обняли меня. В нашу первую встречу вы даже не удостоили меня своим взглядом. На уроках истории вы всё время говорили, что, чтобы мне быть достойной столицей, мало ей родиться. Ей нужно стать. Москва, что смотрел на него с язвительностью и небольшой порцией яда в голубых глазах, призадумался. Его светлые брови снова нахмурились. Парень говорил правду. Правду, которую мало кто знал. Но всё же, стража могла рассказать об этом кому-то. Александр видел недоверие и решил затронуть болезненную для Миши тему. — Во времена Золотой Орды Есугей вас часто избивал плетьми. И шрамы до сих пор не зажили. — Петербург говорил тихо. Его сердце сжималось от мысли, что ещё Есугей делал с бедным мальчиком, коим тогда и был Москва. Глаза Московского расширились. Его голова закружилась, а перед глазами всё поплыло. Воспоминания отдавались болью в спине. Шрамы начали гореть, а к горлу подошёл ком от отвращения. Ему было мерзко от себя, от Есугея, от всех тех лет. Внешне он держался стойко, но Саша слишком хорошо его знал. Московский сжал кулаки и со злостью посмотрел прямо в серые глаза. — Кто. Ты. Такой. — Строго, со сталью проговорил старший. — Миш... — Он запнулся. Ему хотелось обнять, прижать к себе Мишу, но в этом времени у них были другие отношения. — Михаил Юрьевич, я клянусь Богом, что говорю правду. Никогда в жизни я не обманывал вас, Михаил Юрьевич. Саша смягчил взгляд. Московский хотел сказать что-то, но в покои ворвался Москва, расталкивая стражников. Его Миша ударил стражника его же саблей в грудь. Его голубые глаза встревоженно осмотрели Сашу. Когда он увидел, что с ним всё в порядке, то перевёл взгляд на себя из прошлого. Московский с длинными волосами рукой указал оставшейся страже на выход. Те подобрали своего сослуживца и ушли, закрыв дверь. Две Москвы переглядывались. У младшего было лёгкое непонимание. Москва не до конца верил в рассказы Романова, но отрицать факт схожести с собой и этим голубоглазым блондином он не мог. Миша из будущего подошёл к кровати и слегка встревоженно осмотрел Александра. Увидев кровь, он нахмурился. — Что произошло? — Московский сжал кулаки. Кто посмел тронуть его Сашеньку?! — Всё в порядке, Миш. Это просто небольшое недоразумение. — Романов говорил ласково, стараясь своим тоном показать, что с ним действительно всё в порядке. Московский из восемнадцатого века смотрел суженными глазами. Если верить этому «Романову», то значит, этот беловолосый — это он. Имя, что назвал брюнет, соответствовало его доводам. Миша взял руку Александра и осмотрел её. Рана полностью затянулась, но рука была в крови. Он перевёл взгляд на себя и со злостью спросил, не смотря на Сашу: — Это я сделал? — Миша в 90-х клялся на коленях, что никогда более не причинит вреда своему парадизу. Он до сих пор не может вспоминать Шуру без боли. Это ведь он довёл своего Сашеньку до такого состояния. И что теперь? Да, Московского младшего можно понять. Для него Сашенька просто случайный парень. Но всё же это ОН. Он причинил ему боль. — Миш, всё в порядке. — Саша сжал руку Москвы в знак подтверждения своим словам. Тот в свою очередь снова посмотрел на Петербург. Голубые глаза смягчились, но сердце сжималось от осознания, что он не защитил, не уберёг от самого себя. Длинноволосый блондин наблюдал за всем этим с непониманием. Если все слова это — правда, то почему у него с Питером такие отношения? Москва вздохнул и потёр переносицу. — Хорошо, допустим, я поверил вашим рассказам. — Снова перешёл на «вы». — Тогда, получается, что это я, но из две тысячи двадцать шестого года? — Он убрал руку от лица и помотал головой. — Это же звучит как бред! Вы хоть сами себя слышите? — Я понимаю вас. На вашем месте, Михаил Юрьевич, я бы тоже так думал. — Санкт-Петербург слегка нахмурился. — Но это правда. Москва старший подошёл к себе и шепнул что-то на ухо. От его слов глаза длинноволосого расширились. Руки с большой силой сжались в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. — Хорошо. Но если вы врёте... — Сказав это, Михаил разжал кулаки и взял себя в руки. Две Москвы подошли к небольшой ширме, что стояла возле стены. Та просвечивала, но не давала увидеть ничего, кроме силуэта. Старший Московский зашёл за неё и стянул футболку. Александр понял, что именно хочет показать Миша. Шрамы. Даже сейчас, спустя почти пятьсот пятьдесят лет, шрамы на спине не исчезли. Длинноволосый сузил глаза и отвернулся. Ему вновь стало противно. Даже через триста лет он не справился. Не излечился. В глубине он также чувствовал боль, но отвращение к себе было сильнее. Старший Михаил надел футболку обратно и вышел из-за ширмы. — Теперь веришь? — Москва старался игнорировать соболезнующий взгляд серых глаз. — Да. — Михаил Юрьевич говорил холодно. Но в голове не мог понять, как это вообще возможно.