Халеф

Серая тень, что копается в горе мусора, вскидывается слишком поздно. Истошный писк, оскаленные зубы. Крыса готова бороться за свою жизнь до конца, но истрепанная, волочащая одно крыло птица все равно оказывается сильнее. Случается так, что птицы залетают в Подземный город, а подняться обратно уже не могут. Не находят выхода, теряются в бесконечных полутемных переулках, бьются о крыши и стены и умирают. Эта чайка сможет прожить еще один день — если только добычу не отнимет кто-то более крепкий. Животные и люди похожи больше, чем кажется на первый взгляд. Восковое перо исчезает под рифленой подошвой ботинка. Туда же отправляется смятый окурок. Леви нужно выпить. Впервые в жизни он чувствует это отчетливо. Не пустой интерес, не мстительная радость от того, что удалось стащить из-под руки Кенни стакан с остатками пойла, а потребность. Сбитые костяшки горят, в голове звонко и пусто. “Он… всегда издевался надо мной”, – внутренний голос звучит невыразительно, как сквозь толщу воды. Эта мысль не приносит ни успокоения, ни гнева. Леви просто позволяет ей существовать, но в глубине души понимает: это не то. Здесь что-то не так. Чего-то не хватает. Реальность не складывается в единую картину. Пазл, из которого вынули деталь. Тусклые неоновые полосы оплетают вывеску. Ни названия, на таблички с адресом, только это иссиня-розовое мельтешение. Леви был здесь давно. Тогда белое вещество из чьей-то простреленной головы попало ему на куртку, и дома его долго рвало, и куртку он отказался надевать наотрез, несмотря на то, что Кенни заставил собственноручно выстирать ее на руках. Сейчас ноги сами приводят юношу именно к этому порогу. На сей раз все иначе: Леви один, и он направляется не смотреть, как из кого-то вышибают мозги, а за тем, за чем обычно люди приходят в бар. Внутри все остается по-прежнему. Годы только добавляют слоев пыли на крышку стоящего у стены пианино (которое, кажется, не открывают никогда) и расчерчивают столы новыми царапинами. За стойкой и в меркло освещенном зале толпятся люди. На первый взгляд, здесь только мужчины, и никого, кто был бы ровесником Леви. Провожаемый не особо заинтересованными, скорее, изнывающими от скуки взглядами, юноша опирается на грязную барную стойку. — Чего тебе, сынок? – в ухмылке нет ничего отеческого, кто-то за спиной издает смешок, – На стул-то сможешь забраться или подсадить? — Виски. Двойную порцию… тройную, — Леви коротко поправляется, игнорируя очевидную шутку насчет своего роста. Достает пригоршню мелких и средних монет. Что было в их с Кенни сосуществовании хорошо, так это то, что мелочь Потрошитель иногда отдавал ему. Не забывая отпустить какую-нибудь колкость по этому поводу, разумеется. Вкус виски по-прежнему кажется дрянным, зато напряжение в висках ослабевает после первого же глотка. Остаются легкий звон и головокружение, и они усиливаются по мере того, как Леви выпивает заказанное, просит еще, выпивает снова… Погружение в сине-серую глубину, где нет мыслей и звучит только музыка из проигрывателя в пыльном углу, прерывает рука на плече. Аккерман подбирается, правая кисть ныряет к поясу, где всегда пристегнут нож, но ему шепчут что-то успокаивающее, помогают подняться, куда-то ведут – когда юноша встает, непрошеная ладонь соскальзывает на поясницу. Прикосновения странные, в них есть нечто, чего не было еще никогда, но пепельно-голубой туман продолжает клубиться до тех пор, пока Леви спиной резко не ощущает холод кафельной плитки. Почему-то он в туалете. Здесь грязно и тошнотворно пахнет, а незнакомые руки шарят по телу, расстегивают одежду. Это мерзко до рвотных позывов и все-таки вместе с тем… Леви судорожно выдыхает, когда дрожащие пальцы накрывают его пах, а губы впиваются в шею… Эти пальцы хочется оттолкнуть и одновременно накрыть своими, прижать, и он стискивает чужие волосы в кулаке, и тянет к себе чужую голову – поцеловать Кенни, укусить его за нижнюю губу, чтобы пошла кровь, поймать его дыхание, сказать, как сильно он его хочет, как давно он хочет именно этого, и… … и увидеть, что глаза напротив – мутно-сизого, невнятного цвета, волосы русые с проседью, и этот кто-то – не Кенни. Кулак врезается в мягкий, с брюшком живот. Незнакомец сгибается и хрипит, кое-как проверяет, застегнут ли ремень, прежде чем смыться. Леви сползает на колени, ему кажется, что его вырвет, но во рту только вкус желчи и виски. Дрожащие пальцы цепляются за раковину – нужно приподняться, нужно… посмотреть на себя в зеркало. Вглядеться в отражение – пересохшие, вздрагивающие губы, острые черты, худое бледное лицо. Этот человек – действительно хотел его? Леви рвет на себе ворот рубашки, пуговицы скачут по полу, Леви лихорадочно осматривает свою шею с наливающейся отметкой на ней, ключицы, выступы верхних ребер, почти сошедшие и свежие синяки. Действительно его хотел? Не меньше пяти минут требуются Леви, чтобы сознание возобладало над циркулирующим в крови алкоголем и пережитым потрясением. Наконец он умывается ледяной водой. Насколько это возможно, приводит в порядок рубашку, толкает незапертую дверь и выходит из уборной. Его шатает, ему кажется, что все взгляды направлены на него, и каждый, каждый чертов ублюдок со стаканом в руке знает, что с ним только что произошло… и о чем он только что думал. Никогда еще путь через невзрачное помещение дешевого паба не был таким долгим и мучительным. Наконец входная дверь хлопает за его спиной. Какое-то время он стоит неподвижно и дышит. После встряхивает головой, проверяет, на месте ли нож, и скрывается в темноте переулков. Леви вряд ли смог бы ответить на вопрос, сколько его не было дома. Пару часов… ночь… сутки… Славно, что никто не спросит. Кенни никогда не спрашивает. Проскользнуть в душ, долго, с остервенением тереть тело мочалкой, переодеться в чистую одежду, а эти тряпки, к которым прикасались чужие руки, сжечь – единственное, чего Леви в данный момент хочет. И выпить. Определенно так. Выпить еще.