Халеф

Темнота дома давно обрела свои границы. Она точно отмеряет пространство между отблесками уличного фонаря и густыми тенями, залегшими по углам. Кенни — обитатель этого мрака. Темная фигура в кресле, словно в импровизированной засаде. Налитые кровью, пульсирующие мышцы не нарушают покоя. Скорее, повышают остроту сознания. Сколько раз Аккерману приходилось ждать так на задании — затаившись, превозмогая боль от ран. Он физически ненавидит ожидание. Тяжесть в воздухе настолько ощутима, что Кенни почти слышит её пульс. Тик-так. Тик-так. Он знает, что Леви рано или поздно вернётся. Они так похожи... Может быть, даже слишком. Одни и те же глаза. Одна и та же проклятая кровь. Шаткий шорох за дверью выдает беглеца. Все-таки приполз обратно. Леви движется быстро, но слишком аккуратно. Слишком старательно. Как человек, пытающийся скрыть, что едва стоит на ногах. У наемника не остается сомнений: его щенок напился. Дверь открывается с певучим скрипом. Свет оранжевого уличного фонаря выхватывает из темноты напряжённую фигуру. Когда Леви пересекает последний барьер, отделяющий его от темного угла, Потрошитель встает. Это стоит ему чудовищного усилия. Каждое движение отправляет колющую боль по всему телу, но он не отказывает себе в удовольствии встать так близко, чтобы ощущать чужое дыхание. Горячее. Пьяное. — Ну что, с-сука, даже нет времени поздороваться? — Голос спокойный. Ледяной и прямой, как клинок ножа. Леви останавливается резко, почти теряя равновесие. Его дыхание звучит глухо. — Воняешь спиртом — хрипло произносит Кенни, пристально разглядывая его через тусклое свечение коридора, — А еще просто воняешь. Леви избегает его взгляда. Одно это злит до бешенства. Тонкие подрагивающие пальцы Леви тянутся к вороту. Движение под прицелом пристального взгляда наставника. Яркие отметины на коже — слишком явный указ на причину беспокойства. Злорадствуя всем своим видом, излучая ледяное веселье, наемник перехватывает запястье Леви. Прижимает руку к стене, царапая костяшки об острые выступы. — Заигрался, щенок? — Каждое слово Кенни — как плевок в лицо, — Или это что, символ твоего взросления? Внутри неотвратимо закипает гнев. Понятная, знакомая ярость. Кто-то распустил руки? Или мелкий урод сам полез искать приключений? Совсем охренел? Кенни отшвыривает племянника. С силой толкает прямо в стену. Слышит резкий стонущий вдох от неожиданного удара. Шлюшье отродье все-таки пошло по стопам матери. Стоило кормить его и учить. Тратить на него время. — Приведи себя в порядок или выметайся. Видок как у твоей мамаши, — Аккерман отпускает Леви настолько внезапно, что худое тело, лишившееся опоры, едва не теряет равновесие. Жнец уже на полпути к заветному запасу виски и обезболивающих. ──── ✦ ──── Отпущенный из захвата, Леви спотыкается. Он все-таки остается на ногах, но это непросто, чертовски непросто. – Кенни! – Почти что выкрик в спину. Дверь в спальню со стуком захлопывается, скрывая Потрошителя, а вместе с ним и ответы на вопросы. Не думая ни о чем, двигаясь, как шарнирная кукла, Леви доходит до ванной. Запирает дверь. Стаскивает с себя одежду, забирается в горячую воду и упирается лбом в стену, прикусывая губу. Вдох звучит тяжело и прерывисто. Леви не смотрит на собственную руку, которая скользит по животу и ниже… Прикосновения на грани брезгливости, движения скупые: в них нет исследования, нет стремления растянуть удовольствие. Их ровно столько – и ни единым больше, – сколько нужно, чтобы по телу прошла судорога и Аккерман стиснул зубами вторую свою ладонь, не давая прорваться выдоху с одним-единственным именем. Капли воды барабанят по обнаженному телу. Леви сползает на дно ванны, садится, обхватив колени руками. Узловатые пальцы сцеплены в замок. Отвратительный, грязный акт, который только что произошел, сбрасывает с рассудка часть затмившей его пелены, и леденящая мысль – та мысль, которую Аккерман вначале отмел – возвращается. Что Кенни сказал о его матери? Что он знал о ней? Глаза юноши расширяются. И без того бледное лицо лишается последних красок. Кем он, черт возьми, ей приходился? Неужели он..? На этот раз Леви все-таки выворачивает наизнанку — долго и мучительно.