Халеф

— Эй, я дома! Ответом служит тишина. Когда уши привыкают, в этой тишине становится слышно едва разборчивое бормотание. Кенни стряхивает с ног потертые ботинки и направляется на кухню. Кушель стоит, повернувшись ко входу спиной. Взгляд её направлен на покосившийся подоконник. На блюдо со свечами – их три, по одной на домочадца. Ладони девушки поднимаются к лицу. Она закрывает ими глаза и медленно шепчет. — Борух Ато Адой-ной Элой-эйну Мэлэх Оойлом… — Когда молитва кончается, Кушель поворачивается к Кенни лицом, — Ты опять опоздал, — В её тихом голосе укор, совсем лёгкий, еле уловимый. До захода солнца осталось пятнадцать минут. — Прости, Кушель, — Кенни отмахивается. Стаскивает с плеч потасканный плащ. В полутемном помещении, освещенном только свечным пламенем, мелькают пятна крови на когда-то бежевой, а теперь почти серой ткани. Кушель скользит взглядом по пятнам крови на плаще и поджимает губы, — Есть пожрать? — Есть будем за трапезой. Иди разбуди дедушку, — Юная Аккерман отворачивается к столу и поправляет скатерть. За стеной слышится тяжелый кашель. Последние дни, если не недели, Исаак просыпается, только чтобы сказать молитву и омыть руки. Кенни сбрасывает плащ на стул и направляется в комнату. Лачуга крошечная — кухня да эта комната, где за шкафом, импровизированной перегородкой, спит Кушель, а вдоль стен располагаются еще две кровати. Не так давно Кенни передвинул койку Исаака к окну. Хоть немного солнечного света для старика. Кашель становится сильнее. Старик тяжело втягивает воздух и прижимает ладонь к груди. Открывает слезящиеся глаза. — Кенни… — Сморщенная рука шарит у кровати в поисках трости. Не находит. Кенни молча вкладывает её в дедову ладонь. — Кушель всё уже приготовила. Идем, — Кенни мутит. От запаха затхлости и старости. От невозможности что-либо изменить. Стол накрыт белой скатертью. Когда-то давно её привезли из внутренних земель, из самого сердца земель внутри Сины. Вместе с почерневшим серебряным бокалом для кидуша. Тиснение из орнаментов. Теперь таких не найдешь. Даже в самые голодные дни семья Аккерманов не думала о том, чтобы продать единственное, что у них осталось. Кенни подводит Исаака к месту во главе стола и бережно сажает. Сам занимает стул по правую руку. Кушель опускается слева. Она открывает молитвенник и водит пальцем по строчкам, чтобы полуслепые глаза деда могли сфокусироваться, а губы прочесть благословение. — Чуть не забыл, — Кенни с раздражением хлопает себя по пустым карманам и вытаскивает откуда-то из складок сброшенного плаща бутылку вина, — Настоящее. Синское, — Он хрипловато смеется, борясь с желанием прикурить прямо от субботней свечи. Кушель осторожно принимает бутылку обеими руками и вкладывает в ладони деда. Кенни меж тем голодным взглядом смотрит на две плетеные булки, прикрытые салфеткой. Халы Кушель печет сама из остатков муки. — Борух Ато Адой-ной… — Нараспев начинает старик, и все трое опускают веки. ──── ✦ ──── Чолнт сегодня совсем без мяса. Несколько картофелин, морковка, лук — но варево горячее и густое, томилось на огне несколько часов. Кенни молчит о том, что сделал, чтобы принести эти овощи и муку для хал. Даже здесь, в трущобах у стены Мария, никто в здравом уме не даст работы человеку с фамилией Аккерман. Кушель и Исаак не спрашивают. Достаточно того взгляда, которым Кушель каждый раз провожает скрывающиеся в мыльной воде пятна крови, когда отстирывает одежду Кенни. — Картошка подорожала? — Кушель спрашивает, аккуратно орудуя ложкой в своей миске. — Везде подорожала, — Кенни откидывается на спинку стула, — Не парься, фейгеле. — У Шульца корова померла, — Девушка тихо вздыхает. Ей искренне жаль соседа, всегда доброго, подкармливавшего их молоком Шульца. — Давно пора было зарезать, — Кенни пожимает плечами. Дед, прежде молчавший и даже из тарелки зачерпывающий через раз, открывает белесые глаза. — Ты всё больше похож на своего отца, Кенни, — Он вздыхает, глядя куда-то в пространство, в видимые ему одному дали. — Не хочу о нём слышать! — Аккерман резко отодвигает стул и встает. Кенни помнил отца плохо. Высокий человек. Грубые ладони. Запах табака. Лицо почти стёрлось из памяти. Кушель не помнила даже этого. Яков и Ривка пропали слишком давно. Отправились на заработки внутрь Сины. Понадеялись, что честная работа и преданность королю защитят их от гонений. Глупцы. Кенни сжимает ложку так, что белеют костяшки пальцев. Отбрасывает её на стол и выходит из кухни. Он идёт во двор. Закурить, запахом табака заглушить горькое послевкусие. Из приоткрытого окна доносятся обрывки голосов. — Дедушка…. не стоило говорить про отца. — Стоило. — Он всё равно не слушает, — Кушель тяжело вздыхает. Перед её глазами проносятся все поздние возвращения, все заляпанные кровью рубашки, все порезы и царапины на руках и лице брата. Она знает, чем он занимается. Подозрение давно переросло в точную, глухую уверенность. — Когда-нибудь поймет. — А если не поймёт? Кенни затягивается в последний раз и щелчком пальцев отбрасывает окурок на землю. Тлеющий огонек затухает под тяжелым ботинком. Позже Кенни будет вспоминать этот вечер снова и снова. Последний шабат. Последний раз, когда Исаак сидел во главе стола. Последний раз, когда Кушель улыбалась так спокойно. Скоро до лачуги доберется погром. — Дьяволы! Титаньи приспешники! — С этими криками обезумевшие люди будут жечь, убивать и грабить. Погибнет добряк Шульц. Погибнут Вернеры. Погибнет старый Исаак. Вернувшийся с задания слишком поздно, Кенни будет думать, что Кушель тоже погибла. Пока не найдет её в Подземном городе годы спустя. Тогда он ещё не знал, что потеряет её дважды.