Халеф

Мир переворачивается. Рёбра хрустят под хваткой гигантских пальцев. Нож выпадает из руки и исчезает где-то в мокрой траве. От нехватки воздуха на сознание наползает темнота. — Майлз! Ханджи! Где-то внизу Эрвин коротко отдает приказ. Атаковать титана. Спасти его. Леви не различает отдельных слов. Звуки сливаются в один. Перед глазами всё ещё стоит Изабель. Фарлан, лежащий под дождём. Изумрудные глаза. Разорванное тело. Изумрудные глаза. Разорванное тело. Снова. Снова. Снова. И тогда что-то внутри перестаёт держать его на месте. Титан подносит добычу ко рту. Леви дёргает рукой. Пальцы сами находят рукоять клинка. Без мысли. Без страха. Без колебаний. Лезвие по самую гарду входит в огромный глаз. Лес сотрясает вой. Титан отшатывается. Пальцы судорожно разжимаются. Этого достаточно. Леви выпускает тросы. Крюк едва не соскальзывает с мокрой древесины, но выдерживает. Пространство рывком приходит в движение. Ветер. Утробный вой. Всё исчезает. Остаётся только цель. Облететь по дуге. Подобраться к затылку. Убить. Титан разворачивается навстречу. Слишком медленно. Леви уже летит. Прежде, чем в воздух взмывают Майлз, Ханджи и сам Эрвин Смит. Исходящее паром тело валится в траву. Но рёв уже привлёк других. Один титан выходит между деревьями. Второй. Третий. За ними ещё двое. — Назад! — кричит кто-то. Леви всё равно. В голове звонко. Гулко. Пусто. Так пусто, как было тогда, когда ушёл Кенни. Кенни… Изабель… Фарлан... Он выпускает второй трос. И исчезает среди деревьев. — Что за… Майлз не успевает закончить фразу. Титан падает. За ним другой. Между стволами мелькает только тёмная фигура и вспышки стали. В воздухе остаются клубы пара. Разведчики смотрят молча. Даже Ханджи забывает что-то сказать. А Леви продолжает двигаться. Будто пытается догнать кого-то, кого уже невозможно догнать. Будто если убить ещё одного титана. И ещё одного. И ещё одного — можно будет успеть. Но он уже знает. Не успеет. Наконец последний гигант валится на землю. Убивать больше некого. Земля встречает его тяжёлым ударом. Он даже не пытается смягчить приземление. Просто остаётся стоять. Неподвижно. Опустив голову. Опустив плечи. Мокрые волосы падают на залитое кровью лицо. Вокруг медленно растворяются тела титанов. Белесый пар поднимается между деревьями. Позади слышны голоса разведчиков. Но они доносятся будто из другого мира. Леви не оборачивается. Не произносит ни слова. Не двигается. Потому что теперь, когда вокруг наконец стало тихо, рядом больше нет ни Фарлана, ни Изабель. Убийство Эрвина Смита больше не имеет смысла. Ничто не имеет смысла. — Он в одиночку прикончил шесть титанов, — одними губами шепчет Ханджи. Эрвин долго смотрит на неподвижную фигуру среди растворяющегося пара. — Да, — тихо откликается он. — Вижу. ──── ✦ ──── Обратный путь проходит как во сне. Лес остаётся позади. Потом луга. Потом дорога. Почти никто не разговаривает. Только скрипят седла, постукивает снаряжение и тихо фыркают едва отошедшие от испуга лошади. В строю видны прорехи. Пустые места там, где утром ехали люди. И вот впереди появляются стены. Огромные. Неподвижные. Такие же, как утром. Словно за день ничего не изменилось. Изнутри у ворот давно собралась толпа. Кто-то не уходил с самого рассвета. Люди всматриваются в возвращающихся разведчиков. Ищут знакомые лица. Машут руками. Выкрикивают имена. Кто-то улыбается с облегчением. Нужный человек вернулся живым. Кто-то начинает плакать. Достаточно одного взгляда на строй, чтобы всё понять. Леви за всю дорогу не произносит ни слова. Даже когда чья-то обезумевшая от горя мать швыряет камень под ноги его лошади. Даже когда вслед летит отчаянное: “Убийцы!”. Ханджи несколько раз пытается завести разговор. Рассказывает что-то о своей первой вылазке. Как её саму тогда едва не съел четырёхметровый титан. Как потом тряслись руки. Аккерман не реагирует. Утром они впервые увидели мир за стенами. Назад вернулся только он. Когда они оказываются в штабе, Леви, вопреки обыкновению, не идёт в душ. Не идёт в лазарет. Не идёт в казарму. Испачканный грязью и чужой кровью, он молча проходит мимо других разведчиков. Мимо конюшен. Мимо склада. Мимо людей, которые пытаются что-то ему сказать. Он не слушает. Не отвечает. Из тайника, устроенного ещё в первые дни после вербовки, Леви достаёт бутылку виски. Прибережённую на какой-нибудь особый случай. Что ж, случай настал. Потом Аккерман выходит наружу. Туда, где уже отцвёл закат. Где над стенами медленно сгущается вечер. Где можно остаться одному. Он сидит на крыше конюшни и пьёт из горла. Смотрит перед собой пустыми глазами. Таким его и находит Эрвин Смит. Некоторое время никто из них не произносит ни слова. Снизу доносятся приглушённые голоса разведчиков. Стук ведра. Лошадиное фырканье. В городе начинают зажигаться первые огни. Сейчас люди возвращаются со службы. Готовят еду на ужин. Говорят о своих повседневных делах. Наверное, никто из них не потерял одновременно всех близких людей. Единственных людей. Леви молча пьет. Эрвин остаётся стоять рядом. Не садится. Не пытается отобрать бутылку. Не распинается, что ему жаль и что такова цена свободы. — Какого хера ты здесь забыл? — хрипло спрашивает Леви. Эрвин ничего не говорит ещё несколько секунд. — Хотел убедиться, что ты не сиганул со стены. Леви коротко усмехается. Пусто. Без тени веселья. — Слишком просто. Ветер треплет зелёный плащ, лежащий рядом. Некоторое время они снова молчат. Бутылка снова касается губ. — Ты ведь знал, что кто-то умрёт. Эрвин отвечает не сразу. — Да. Ещё глоток. — И всё равно взял их с собой. — Да. — Почему? На этот раз Эрвин поднимает взгляд к тёмному небу. — Потому что иначе за стены никогда не выйдет никто. Если мы будем ждать экспедицию без потерь, мы будем ждать её вечно. Леви смотрит на него долгим взглядом. В этот миг пустота трескается. Ярость. Аккерман поднимается так резко, что бутылка едва не соскальзывает с крыши. — Потому что иначе за стены никто не выйдет? Он делает шаг вперёд. — Это всё? Ещё шаг. — Вот так легко? Эрвин не отступает. Леви смотрит ему прямо в глаза. И, несмотря на разницу в росте, это не ощущается снизу вверх. — Фарлан мёртв, — голос на мгновение подводит, — Изабель мертва. Ветер треплет мокрые волосы. — И ты стоишь здесь и рассказываешь мне, что иначе нельзя? Эрвин выдерживает его взгляд. — Да. Леви сжимает кулаки. Так сильно, что начинают дрожать пальцы. — Ненавижу тебя. — Знаю. — Если бы не ты, они были бы живы. Эрвин смотрит куда-то поверх его плеча. — Пойдем в мой кабинет. Дорога тебе известна, — негромко произносит он. — Это приказ? — спрашивает Леви. — Нет. Можешь сидеть здесь и пить до утра. Леви сжимает бутылку так, что белеют пальцы. Потом медленно поднимается. Эрвин разворачивается. Начинает спускаться с крыши. Леви идёт следом. Потому что ему нужны ответы. Потому что ему нужен виноватый. Потому что иначе он не знает, как пережить эту ночь. Эрвин открывает дверь кабинета. Пропускает Леви внутрь. Замок щелкает в тишине. С десяток секунд они просто стоят друг напротив друга. За окном сгущается чернота. Леви всё ещё сжимает в руке полупустую бутылку. — Сядь, — говорит Эрвин. — Нет. — У тебя наверняка сломаны рёбра. — Плевать. — Леви. — Заткнись. Эрвин замолкает. Леви делает большой глоток. Виски обжигает горло. Ничего не меняется. Фарлан всё ещё мёртв. Изабель всё ещё мертва. Эрвин всё ещё стоит перед ним. Живой. Целый. Невредимый. Аккерман ставит бутылку на стол. Стекло глухо ударяется о дерево. — Скажи мне хоть что-нибудь. Эрвин поднимает взгляд. — Что именно? — Не знаю. Голос срывается. — Что тебе жаль. — Мне жаль. — Нет. Леви качает головой. — Нет, не так. Молчание. — Ты бы сделал это снова. Эрвин не отвечает. И это лучше любых слов. Леви коротко смеётся. — Вот именно. Он подходит ближе. Эрвин не двигается. — Ты бы снова взял их за стены. Выдох. — Снова отправил бы их на смерть. Худые пальцы сжимаются в кулак. — И снова сказал бы, что иначе нельзя. Теперь между ними практически не остаётся расстояния. — Да, — тихо отвечает Эрвин. И тогда Леви бьёт его. Голова Эрвина дёргается в сторону. На губе выступает кровь. Эрвин даже не пытается уклониться. Защититься. Только принимает удар. Как принимал всё остальное. Вытирает кровь большим пальцем. Смотрит на неё секунду. И только потом поднимает глаза на Леви. Именно это становится последней каплей. Леви тяжело дышит. Этого должно было хватить. Хотя бы немного. Хотя бы на секунду. Но не хватает. Ничего не меняется. Аккерман отворачивается. На одно мгновение. Всего на одно. Но этого оказывается достаточно. Пальцы впиваются в чужие плечи. Леви притягивает Эрвина к себе. — Не смей, — шипит Леви. Голос ломается где-то посередине фразы. — Не смей... Он сам не знает, что именно не смей. Леви шипит и с силой кусает Смита за нижнюю губу. Почему-то ему нужно сделать именно это. Не просто ударить по лицу. Осознание приходит секундой позже. — Блять, нет, — хрипло шепчет он, распахивая глаза. Во рту чувствуется металлический привкус крови. — Да. — Эрвин удерживает разведчика за затылок. И Леви смеется. Его глаза — грозовые серые провалы. Ямы боли, глубже которой нет. — Отпусти меня. Эрвин медленно разжимает руки. И Леви начинает раздеваться. Снимает с себя плащ. Светлую, в разводах засохшей крови рубашку. Ремень брюк расстегивается с щелчком. — Что ты делаешь? — в голубых глазах Эрвина впервые мелькает растерянность. Впрочем, тут же перекрывается привычным выражением: одновременно сухим и внимательным. — Завались, — предупреждает Леви, избавляясь от высоких кожаных сапог и солдатских штанов. Ярость внутри требует выхода. Эрвин Смит. Тот, до чьего имени сейчас сужается мир. — Леви… — Ты же этого хотел. Хотел нас целиком. Бери, что осталось, — жемчужные радужки холодно блестят. Взгляд Эрвина медленно скользит по синякам на рёбрах. По следам ремней УПМ. По засохшей крови. По дрожащим тонким пальцам. И чем дольше он смотрит, тем сильнее хмурится. — Оденься. Леви моргает. — Что? — Оденься. Спокойно. Ровно. Как если бы речь шла о погоде. Как если бы Леви не стоял сейчас перед ним обнаженный. — Пошёл ты. — Ты пьян. — Нет. — У тебя шок. — Нет. — Ты ранен. — Мне плевать. — А мне нет. Леви чувствует, как внутри снова поднимается ледяной гнев. Потому что Эрвин не должен сейчас говорить такие вещи. Не должен выглядеть обеспокоенным. Не должен вести себя так, будто имеет право заботиться о нём после всего случившегося. — Не строй из себя хорошего человека. Эрвин молчит. — Не сейчас. Слышно тиканье часов. — Не после них. Голос снова предательски ломается. На этот раз Эрвин отводит взгляд первым. Всего на секунду. Но Леви замечает. Это хуже любых оправданий. Потому что Эрвину действительно жаль. И потому что это ничего не меняет. Несколько мгновений никто не говорит. За окном скрипят поводья припозднившегося дозорного. Эрвин делает шаг назад. — Сейчас ты не в состоянии принимать решения. Завтра мы поговорим. — Завтра? Леви коротко смеётся. — У них никакого завтра уже не будет. Из-за меня. Потому что я опоздал. Он в пару шагов сокращает расстояние между Эрвином и собой. За затылок — приходится вскинуть руку, чёртов низкий рост — притягивает его к себе. Целует, коротко и зло. Эрвин отводит его руку. — Нет. — Что? — Не сегодня. — Боишься? — Нет. — Не хочешь меня? — Дело не в этом. — Тогда какого чёрта? — Потому что ты пьян. Потому что ты в шоке. Потому что завтра ты будешь ненавидеть меня ещё сильнее. Леви зажмуривается. Ничего не помогает. Он всё равно видит Изабель. Всё равно видит Фарлана. Всё равно слышит тот проклятый рожок. Ту красную ракету. Тот момент, когда решил ехать дальше. Не назад. Не к ним. За Эрвином. Пальцы сами сжимаются в кулаки. — Ты ошибаешься. Голос звучит хрипло. Почти чужим. — Завтра я буду ненавидеть себя. Эрвин ничего не отвечает. Леви опускает голову. Смешок вырывается сам. Хриплый. Больной. — Знаешь, что самое смешное? Тишина. — Я ведь слышал сигналы. Эрвин поднимает взгляд. — Красные ракеты. Кулак стиснут так крепко, что короткие, идеально подстриженные ногти оставляют красные полосы на ладони. — Слышал рожки. — Леви… — Я знал, что что-то происходит. Голос становится тише. Практически шёпот. — И всё равно поехал за тобой. — Я знаю. На твоем месте я бы сделал то же самое. Леви хочет поспорить. Хочет сказать, что всё неправда. Что виноват Эрвин. Только Эрвин. Но слова не приходят. Потому что оба знают: если бы он развернул лошадь раньше, всё могло закончиться иначе. И Леви отходит. Так, будто признал поражение. Возразить нечего. Он действительно слышал сигналы. Действительно продолжал ехать вперёд. Теперь уже невозможно понять, кого он преследовал тогда. Эрвина. Или собственное упрямство. И Леви поворачивается к Смиту спиной. Ложится животом на стол, вытягивая руки, крепко сжимая ими края столешницы. Только так. Не видеть глаз. Не чувствовать прикосновений к лицу. Плевать, что подумает Эрвин. Пусть считает его жалким. Пусть строит догадки о том, чем Аккерман промышлял в Подземном городе и сколько стоило его тело. Какая теперь разница. Леви никогда ни с кем не делил постель. О сексе у него было одно-единственное воспоминание. ──── ✦ ──── Дверь в комнату приоткрыта. Коридор утопает в темноте. Тени скрывают невысокий худощавый силуэт. Позволяют остаться наблюдателем. Леви не собирался подглядывать; неожиданное зрелище само пригвождает к месту, не позволяет сделать шаг. Распахнутый взгляд скользит по обнаженной спине учителя. Та казалось бы высеченной из белого мрамора, если бы не узловатые мышцы, перекатывающиеся под кожей. Вскидывается вверх рука. Свист. Воздух разрезают черные полосы. Раздается стон. Леви мог бы счесть, что это звук боли. Свести зрелище к очевидному и понятному: тот, кто сильнее, истязает того, кто слабее. Но тотчас же кровь бросается в лицо юноши. Вслед за стоном, слишком грудным, слишком пронзительным, чтобы свидетельствовать о страдании, звучит умоляющий шепот. – Пожалуйста… Невидимый для Аккермана человек пытается схватить Потрошителя за руку. Слышится короткая хлесткая пощечина. – Не забывайся. – Да… Простите… Ремни повторно опускаются на тело. Еще. И еще. Леви не знает, сколько времени проходит, прежде чем Кенни стаскивает своего любовника – это ведь так называется? – на пол. Позволяет расстегнуть на себе брюки, но наотмашь бьет по руке, посмевшей слишком сильно уцепиться за его бедро. Леви не может разобрать деталей. Только отчетливо наблюдает, как дрожь проходит вдоль позвоночника мужчины, как одна его рука упирается в стену, напряженная до сведенных судорогой пальцев, а другая ныряет вниз… Наверное, зарывается в волосы на затылке, требовательно и жестко направляет… Внезапно Кенни оборачивается через плечо. Влажные темные пряди липнут к его лбу, губы пересохшие, с них за все время не сорвалось ни единого стона. Сейчас они складываются в недобрую улыбку. – Чертов щенок… думаешь, я не вижу, как ты смотришь? – Он сжимает чужие волосы в кулаке, притягивает ближе к себе. Как будто специально делает это так, чтобы Леви увидел. Даже в полумраке глаза Жнеца блестят, в них злоба, веселье и что-то еще, какой-то темный огонь, который юноша не может распознать. Леви пятится, природная ловкость изменяет ему – он ощутимо ударяется о стену плечом. Не чувствует боли. Лишь бы скрыться с линии поражения, которой сейчас ощущается этот направленный на него взгляд. И все-таки, как бы далеко Леви ни оказался, взгляд преследует его. Вместе с ним фантомно ощущается рука на затылке, длинные худые пальцы, пробирающиеся в рот, оттягивающие нижнюю губу. Спина саднит, словно это его хлестко и точно, завораживающе отточенными движениями били ремнем. ──── ✦ ──── — … Ты ещё не понял. Ты сейчас не со мной. Ты прощаешься с ними. Аккерман на грани уверенности: сию секунду Эрвин отдаст ему приказ выметаться вон. Или вызовет кого-нибудь из медиков. Что угодно. Что-то разумное. Что-то правильное. Потому что именно так обычно и поступает Эрвин Смит. Но дверь остаётся закрытой. И Смит медленно подходит. Руки ложатся ему на бёдра. Оглаживают ягодицы. Поясницу. Двигаются мягко, плавно, успокаивающе. — Ты пожалеешь, — в голосе Эрвина слышится еле уловимый надрыв. Как если бы стальное лезвие дало трещину. — Давай уже, — Леви со свистом выталкивает воздух. Слишком мягкие, растянутые прикосновения раздражают. Он сюда не обниматься пришел. Жалость ему тоже не нужна. Эрвин расстегивает собственные брюки. Нащупывает в ящике стола склянку с чем-то жидким — какая-то вязкая микстура. Сойдет в качестве смазки. И входит. По позвоночнику проходит судорога. Тело инстинктивно сжимается. Твою мать. Наконец-то руки — сильные, крупные — по-настоящему сдавливают бедра. Леви выдыхает сквозь стиснутые зубы. Это больно, чертовски больно, но вместе с тем хорошо. От физической боли чёрная волна немного отступает. Становится чуть дальше с каждым чужим толчком. Эрвин еще какое-то время пытается гладить Леви по пояснице, шептать что-то. Но довольно быстро срывается на неровный, рваный ритм. Его движения ускоряются. Иногда он почти ложится на чужую спину, и в такие моменты Аккерман сипло выдыхает. Хорошо. Но чересчур близко. Одна рука капитана отрывается от бедра Леви и тянется к лицу. Находит губы. Разведчик кусает чужую ладонь, но пальцы все равно пробираются в рот. Это мог бы быть Кенни. От одной мысли в животе закручивается тугой узел удовольствия. Если закрыть глаза, легко представить, что сзади сейчас не Эрвин. Леви кончает молча, кусая чужие пальцы. Эрвин тихо стонет, выходя из разгоряченного тела. Проводит ладонью по шее Аккермана сзади. По линии выступающих позвонков. — Надеюсь, у тебя есть собственная ванная, — Аккерман сбрасывает с себя ставшую тяжелой руку. Сейчас кажется, что прикосновения обжигают. — Конечно. Вход из спальни. Впрочем, ты уже неплохо изучил мой кабинет, не так ли? И Леви замирает. Эрвин все-таки знал. Все эти месяцы. Все эти проклятые месяцы. Секундой позже снова наваливается жуткая, зубодробительная тоска. Леви понимает, что ему всё равно. Это уже не важно.