Халеф

Утро приходит после двух часов сна. Рассвет красив. Несправедливо красив. Туманная сизая дымка цепляется за крыши казарм и постепенно растворяется под первыми лучами солнца. Небо на востоке окрашивается в бледное золото. Птицы начинают перекликаться в кронах деревьев. Мир выглядит так, словно смерть целого отряда не значит для него ровным счётом ничего. Эрвин открывает глаза. Половина кровати пуста. Впрочем, иначе и быть не может. Аккерман никогда не любил лишних разговоров. После вчерашнего — тем более. Конечно же, он ушел раньше. Возможно, не хотел встречаться взглядом со своим капитаном. Возможно, ему было просто всё равно. Эрвин не знает, какой вариант хуже. Накануне он сообщил, что не отпустит подчинённого в казарму в таком состоянии. Леви долго смотрел на него так, будто решал, стоит ли вообще отвечать. И неожиданно согласился. Без спора. Без ругани. Без попытки уйти, наплевав на почти что приказ. Это беспокоило сильнее всего. После ванны Леви вернулся молча. Лёг на самый край постели, старательно сохраняя расстояние между собой и Смитом. Эрвин лежал рядом и слушал его дыхание. Пока оно не стало ровнее. Тише. Тяжелее. Только тогда Эрвин позволил себе закрыть глаза. Всего на пару часов. Он садится на край кровати. Проводит ладонью по лицу. Короткие светлые волосы не взъерошены после сна. Лежат так же, как обычно. На столе ждут отчёты. Списки погибших. В том числе совсем новые имена. Те, для кого вчерашняя миссия стала первой и последней. Эрвин прикрывает глаза. Девятнадцать жертв. Двое тяжелораненых. Один потерял ногу по колено. Другой — руку. Они уже никогда не вернутся в строй. Через несколько месяцев состоится очередной выпуск Кадетского корпуса. Эрвин найдёт новых добровольцев. И будет убеждать их сделать то же самое. Он помнит каждое имя. Пока ещё помнит. Через несколько лет их станет слишком много. Фарлан Чёрч. Изабель Магнолия. Ещё семнадцать человек. Вчера утром они выехали за ворота. Сегодня Эрвину предстоит подписать бумаги. Сообщить семьям, что сыновья и дочери, мужья и жены, братья и сестры не вернутся обратно. Семнадцать семей. Все, кроме семей Чёрча и Магнолии. Круглых сирот, если верить документам. Людей, единственным близким которых был Леви. Он ненавидит эту часть своей работы. Не вылазки. Не титанов. Не груз ответственности. Не бессонные ночи. Разговоры с теми, кто оставался ждать дома. С теми, кто до последнего надеялся увидеть знакомое лицо в возвращающемся строю. Последние годы Кит Шадис всё чаще перекладывает это на него. Эрвин поднимается. Ледяной пол обжигает босые ступни. Ледяная вода — лицо. Умывается Смит коротко и тщательно, по-солдатски. Форменная рубашка аккуратно висит на спинке стула. Капитан одевается почти машинально. Застёгивает пуговицу за пуговицей. Поправляет воротник. Ремни. Пояс. Плащ Разведкорпуса. Всё занимает меньше минуты. За годы службы движения стали привычными настолько, что не требовали внимания. Голубые глаза находят пустоту на столе. Бутылки нет. Забрал с собой? Или допил ещё до рассвета? Взгляд задерживается всего на мгновение. Потом Эрвин берёт первый лист. Пора приниматься за работу. К завтраку Смит не выходит. К обеду тоже. Стопка бумаг на столе будто не становится меньше. Стук в дверь раздаётся ближе к раннему вечеру. Эрвин отрывает взгляд от отчёта. — Войдите. Дверь открывается без спешки. На пороге стоит Кит Шадис. Не дожидаясь приглашения, проходит внутрь. Некоторое время смотрит на заваленный листами стол. — Ты хоть ел сегодня? Эрвин откладывает перо. — Нет. — Ясно. Кит вздыхает. Ответ предсказуем. За окном слышится перекличка. — Девятнадцать, — наконец говорит Шадис. — Девятнадцать, — подтверждает Эрвин. Шадис кивает. Медленно. Тяжело. — Родственников уже начали пускать в штаб. Эрвин молча ждёт продолжения. — Спрашивают о своих. — Понимаю. Кит смотрит в окно. Не на него. — Каждый раз думаю, что привык. Уголок рта дёргается в подобии усмешки. — И каждый раз оказывается, что ни черта не привык. Потом Шадис выпрямляется. Расправляет опустившиеся было плечи. Снова становится командиром. — Через час сбор старших офицеров. Не опаздывай. — Принято. Кит уже берётся за ручку двери. Но перед тем как выйти, всё-таки останавливается. — И ещё кое-что. Эрвин вопросительно смотрит на него. — Твой новобранец вчера в одиночку ликвидировал полдюжины. На этот раз пауза затягивается. — Да. Кит хмыкает. — Чёрт знает, кого ты привёл в Разведкорпус. И выходит, прикрыв за собой дверь. Некоторое время Эрвин смотрит ему вслед. Потом снова переводит глаза на бумаги. «Чёрт знает, кого ты привёл в Разведкорпус». Кит ошибается. Леви не тот человек, которого можно куда-то привести. Эрвин вспоминает их первую встречу. Подземный город. Нож у горла. Взгляд, обещавший неприятности любому, кто подойдёт слишком близко. Даже тогда было очевидно: Аккерман пойдёт только туда, куда решит сам. А за ним пойдут Чёрч и Магнолия. И всё же Кит прав в другом. За годы службы Эрвин видел талантливых солдат. Сильных. Быстрых. Смелых. Отчаянных. Но ещё никогда не видел человека, который после смерти единственных друзей в одиночку уничтожил бы шестерых титанов. Дело не в скорости, не в мастерстве и не в умении обращаться с оружием. Дело в том, как Леви смотрел перед собой, когда всё закончилось. Взглядом, в котором не было ничего, кроме пустоты. Именно тогда Эрвин понял, что ошибся. Не в вербовке. Не в оценке способностей Аккермана. В другом. Он считал, что понимает, зачем Леви согласился на сделку с Лобовым. Теперь уже не был в этом уверен. Разумеется, Эрвин знал, что Леви собирается его убить. Знал и то, что троица обчистит его кабинет. Именно поэтому поддельные документы лежали на самом видном месте. Вопрос был лишь в том, что будет после. Сгущающиеся со стороны Лобова тучи не были секретом. Эрвин давно понимал, что его собираются убрать. Слишком очевидно он стал правой рукой Кита Шадиса. Слишком много влияния оказывал на Разведкорпус. На его курс. На его решения. На его будущее. Однако Смит ожидал подосланного в ночи убийцу. Яд во время увольнительной. Что угодно. Не живую приманку, мимо которой он не сможет пройти. Как выяснилось, не смог. И точно так же не смог остановить то, что произошло ночью. Не смог вовремя сказать «нет». Голова начинает болеть. Эрвин морщится. Откладывает в сторону перо. Ночью Эрвину казалось, что перед ним находится лишь оболочка человека, которого он встретил в Подземном городе. И эта оболочка предложила ему себя. Почему? Ответа не находилось. Леви ненавидел его. Не скрывал этого. Вчера на крыше говорил о Чёрче и Магнолии так, будто каждое слово причиняло боль. А потом в кабинете сделал именно то, чего Эрвин ожидал меньше всего. Будто пытался что-то доказать. Себе. Ему. Или кому-то, кого уже не было рядом. В висках отвратительно пульсирует. Смит морщится и открывает верхний ящик стола. Там должны лежать таблетки. Пальцы натыкаются на стекло. На миг Эрвин замирает. Склянка. Та самая. Оставшаяся со вчерашнего вечера. В памяти всплывает чужое плечо под ладонью. Слишком худое. Слишком напряжённое. Пальцы, лихорадочно сжимавшие край стола. Острая лопатка, к которой он в какой-то момент прижался губами. Судорожный вздох в ответ. Чёрт побери. Так и не найдя таблеток, Эрвин захлопывает ящик. Пора идти на совещание. ──── ✦ ──── Зал постепенно заполняется людьми в форме. Эрвин занимает своё место за длинным столом. Когда входит Шадис, разговоры стихают. — Начнём, — коротко говорит командир. Следующий час проходит привычно. Потери. Расход газа. Повреждённое оборудование. Новые заявки на снабжение. Цифры сменяют друг друга. Девятнадцать погибших. Двое списаны со службы. Семь комплектов УПМ требуют ремонта. Ещё три — полной замены. Кто-то предлагает сократить дальность следующей экспедиции. Другой офицер возражает. Начинается спор. Эрвин слушает вполуха. Слишком устал. Слишком мало спал. Слишком много думает совсем о другом. — Что насчёт новобранцев? — спрашивает один из капитанов. — Каких именно? — уточняет Шадис. — Подземных. Несколько человек переглядываются. — Выжил только Аккерман. — Чёрч и девчонка погибли? — Да. На несколько секунд за столом становится тихо. — Аккерман? Тот самый, который вчера уложил шестерых? — спрашивает кто-то. — За один бой? — Да. Кто-то коротко присвистывает. — Значит, вербовка окупилась. Шадис хмурится. — Достаточно. Эрвин молча смотрит на лежащие перед ним бумаги. Почему-то слова «вербовка окупилась» приносят горечь. Словно речь идёт об удачном приобретении для Разведкорпуса. О хорошей партии снаряжения. Так проще. Намного проще, чем признать очевидное. Леви Аккерман — не оружие. Не подземная диковинка. И вчера он потерял единственное, что у него было. — На сегодня всё, — подводит итог Шадис. Офицеры начинают подниматься из-за стола. Скрипят стулья. Шуршат бумаги. Эрвин задерживается ещё на несколько секунд. Потом тоже встаёт. Однако уйти сразу не получается. Внимание привлекает неуверенное покашливание. У дверей мнётся молодой солдат из штаба. Совсем ещё мальчишка. — Да? — Простите, сэр. Родственники погибших продолжают прибывать. Разумеется. Как будто он мог забыть. Солдат протягивает ему папку. Список имён. Адреса. Пометки на полях. Мать. Отец. Жена. Старший брат. Эрвин машинально пролистывает страницы. Пальцы останавливаются на знакомых фамилиях. Чёрч. Магнолия. Пусто. Никаких контактов. Никаких родственников. Никого. Лишь короткая пометка: «Близких не обнаружено». Эрвин смотрит на строчку. Потом закрывает папку. — Я займусь этим. — Есть, сэр. Солдат уходит. Головная боль становится невыносимой. Эрвин ещё минуту стоит посреди опустевшего зала, прежде чем направиться по длинному коридору. Остановиться у открытого окна: глотнуть свежего воздуха. — Капитан Смит. Эрвин оборачивается. Один из инструкторов. — Что-то случилось? — Нет, сэр. Мужчина бросает взгляд во двор. — Он здесь с самого утра. Эрвин смотрит вниз. Туда, где Леви делает очередной рывок. Резкий. Злой. Отчаянный. — Перерывов не делал. — Понятно. — Прикажете остановить? Несколько секунд Эрвин молчит. Потом качает головой. — Нет. Инструктор удивлённо поднимает бровь. — Сэр? — Не поможет. Возвращается в кабинет он уже затемно. В коридорах пусто. Бумаг на столе меньше не стало. Он успевает снять плащ и сесть за стол, когда в дверь стучат. — Войдите. Дверь открывается. На пороге стоит Леви. Долгие секунды они просто смотрят друг на друга. После этого Аккерман проходит внутрь. И остаётся стоять. Ни приветствий, ни объяснений. — Фарлан и Изабель мертвы, — слова звучат сухо, — Мне некуда и незачем возвращаться. Зачем я был здесь, ты знаешь. Эрвин знает. Ради сделки с Лобовым. Ради документов. Ради убийства. Леви усмехается уголком тонкого рта. Улыбка выходит кривой и бесконечно усталой. — Забавно. — Что именно? — Всё это больше не имеет значения. Короткая пауза. — Фарлан и Изабель пошли за мной. И погибли. Больше за мной идти некому. Он поднимает грозовые серые глаза на Эрвина. — Поэтому теперь я пойду за тобой. Ещё вчера этот человек собирался его убить. — Ты… — Смит поднимается со стула. Аккерман морщится. — Только не надо. — Что именно? — Всё это дерьмо про доверие. Про новую жизнь. Про то, что они бы этого хотели. Эрвин ничего не произносит. — Не говори мне этого. Голос Леви ровный на грани безжизненности. — Я остаюсь не ради Разведкорпуса. — Тогда ради чего? — Ты был прав. Эрвин замирает. — В чём? — В том, что нужно двигаться вперёд. Леви отворачивается к окну. — Фарлан бы пошёл дальше. И Изабель тоже. Последние слова едва слышны. Даются заметно тяжелее. Он замолкает. Смит долго смотрит на стоящего перед ним человека. На грязную форму. На сбитые костяшки пальцев. На усталость, которую уже невозможно скрыть. — Тогда оставайся, — отвечает он. Впервые за весь день головная боль будто немного отступает. Это решение Леви. Как и всегда. Аккерман коротко кивает. Как если бы они договорились о чём-то совершенно обыденном. О следующем дежурстве. О тренировке. Не о том, что один человек только что вручил другому остатки своей жизни. Уже у двери Аккермана останавливает голос Эрвина. — Леви. Разведчик оборачивается. Эрвин выдерживает его взгляд. На одно короткое мгновение ему кажется, что сейчас можно спросить. Почему. Почему прошлой ночью всё произошло именно так. Почему ты пришёл ко мне. Почему позволил. Почему я сдался. Но Леви словно читает эту мысль. И отворачивается первым. — Не начинай. Дверь закрывается раньше, чем капитан успевает что-либо сказать.