Халеф

Леви съедает хлеб и сыр. Весь. До последнего куска. Это не ощущается ни капитуляцией, ни поражением. Это ощущается никак. Первая за годы еда, не разделенная с Изабель и Фарланом. Вместо желудка пустота теперь скручивается в груди. Но тело — предатель, обманщик; телу становится легче. — Теперь доволен? — меланхолично спрашивает Леви, собирая пальцами крошки. — Нет. — Тогда чего ещё тебе надо? — Чтобы ты поспал хотя бы несколько часов. Леви коротко смеётся. Звук выходит хриплым и совершенно невесёлым. — Пошёл к чёрту. — Уже был. Разведчик собирается ответить очередной колкостью. Но веки от сытости становятся тяжёлыми. Кабинет расплывается перед глазами, в которых селится назойливая резь. Эрвин тоже ничего не говорит. Только поднимается и переходит в спальню, оставляя соединяющую её с кабинетом дверь открытой. Расстилает по-солдатски аккуратно заправленную постель. Тонкое одеяло, подушка, простынь — всё очень простое, совсем как в казарме. Чистое, пахнущее стиральным порошком, мылом и еще чем-то неуловимым. На такую постель немыслимо даже садиться грязным. Леви отчетливо ощущает, насколько он грязный: после ночного кошмара, изнурительной многочасовой тренировки и драки. — Если уж ты такой добрый, я воспользуюсь твоей ванной, — больше утверждение, чем вопрос. Смит кивает. — Разумеется. Леви поднимается из-за стола. Ноги неожиданно оказываются тяжелее, чем он рассчитывал. Раздражает. Всё раздражает. Собственная слабость. Чужая забота. То, что капитан оказался прав. То, что нужно зайти в его спальню. Эрвин молча указывает на неприметную дверь в дальней части комнаты. — Там есть чистые полотенца. — Сам разберусь. — Не сомневаюсь. Леви дёргает ручку. И только переступив порог, понимает, насколько сильно хочет закрыть за собой дверь и остаться в тишине. Кран горячей воды разведчик выкручивает на максимум. Струи бьют по телу, почти обжигая, но этот жар – то, что Аккерману сейчас нужно. Забирает часть усталости и изнеможения. Смывает пот и чужую кровь. Очищает до скрипа. Боль почти не чувствуется. Доносится откуда-то издалека. Отмечает плечи и спину красными полосами. Леви прислоняется лбом к влажной стене. Закрывает глаза. Никаких криков. Никаких голосов. Никаких кошмаров. Только шум воды. Он не знает, сколько стоит так. Минуту. Десять. Может быть, больше. Когда вода наконец выключается, мир кажется непривычно тихим. На полке действительно лежат чистые полотенца. Светлые. Аккуратно сложенные. Разумеется. У Эрвина иначе и быть не могло. Леви вытирается. Натягивает обратно бельё. Безупречной стопкой складывает одежду. И только тогда замечает, насколько тяжело стало держать глаза открытыми. Как если бы всё тело внезапно вспомнило, что почти не спало уже несколько суток. За дверью по-прежнему тихо. Только едва различимый шелест переворачиваемой страницы. Аккерман выходит из ванной и опускается на край постели. Несколько секунд сидит, наклонившись вперёд. С мокрых чёрных волос на лицо стекают капли воды. — Блять. Слово вырывается почти шёпотом. Потому что он действительно собирается лечь в постель Эрвина Смита. И действительно делает это. Деревянная, по-спартански жесткая кровать сейчас кажется самым мягким ложем в мире. Леви не помнит, как проваливается в сон. ──── ✦ ──── Будит его взгляд. Не очередной кошмар, не гонг, не голос — взгляд. Эрвин Смит — без плаща, в брюках и рубашке — смотрит на него. За окном темно. Похоже, время отбоя давно прошло. Он проспал целый день? Леви отбрасывает одеяло и резко садится в постели. Пару мгновений пытается понять, где находится. Потом вспоминает. Майлз. Кабинет. Хлеб. Душ. Проклятье. Еще через миг разведчик осознаёт, что почти раздет, и досадливо морщится. — Который час? — Около одиннадцати. Голос Эрвина звучит спокойно. Наверное, люди регулярно засыпают в его постели на двенадцать часов. Леви проводит ладонью по лицу. Голова неожиданно кажется яснее, чем утром. — Почему не разбудил? Смит пожимает плечами. — Майлз в лазарете, а второй инструктор отказался с тобой сегодня заниматься. Ты ничего не пропустил, кроме наряда. — Наряда? — Конюшни. Будешь убираться, — Эрвин склоняет голову набок. Ясные голубые глаза проходятся по чужому лицу. По подбородку и шее. — Значит, я всё-таки наказан, — Леви усмехается. — Разумеется. — Какая трагедия. — Не преувеличивай. Лошади переживут. — А я нет. Эрвин поджимает губы. — Мне рассказали, что произошло. Возможно, Майлз больше не будет объяснять разведчикам, что смерть их друзей идёт им на пользу. — Это было бы мило с его стороны, — Леви холодно хмыкает, — Мне нужно одеться. — Подожди. — Что? — он приподнимает бровь. — Я рад, что ты остался. Леви замирает. Чужие слова обжигают. От них хочется отгородиться. Выстроить стену между собеседником и собой. — Ну обосраться теперь. — Не в моей постели. Эрвин садится на край кровати. Леви смотрит на него из-под тёмных ресниц. Внимательно. Долго. — Ты что, хочешь получить благодарность? На лице Смита мелькает непонимание. — Ну, накормил меня, уложил спать. Что с меня причитается? Аккерман откидывает с лица несколько прядей волос. Капитан наблюдает за этим жестом. За тем, как двигаются тонкие сильные пальцы. — Нет, — наконец откликается он, — Мне не нужна благодарность. — Тогда чего тебе нужно? Эрвин не отвечает сразу. Слишком долго. Настолько долго, что Леви начинает жалеть о вопросе. — Чтобы ты перестал смотреть на собственную жизнь так, будто она закончилась вместе с ними. Леви рывком поднимается с кровати. Эрвин встаёт следом за ним. Усталость никуда не делась, но злиться гораздо легче, чем слушать. — Не смей делать вид, что понимаешь. Эрвин хмыкает. Негромко. Без веселья и насмешки. Как человек, который услышал что-то удивительно несправедливое. — Конечно. Леви поворачивает к нему голову. — Что? — Конечно, не понимаю. Смит отводит взгляд к окну. На несколько секунд. — Я ведь никого никогда не терял. Слова звучат настолько сухо, что становятся почти невыносимыми. Леви приоткрывает рот. И тут же закрывает. Имена на мемориальных досках. Пустые места за столом офицеров. Разговоры о ком-то, кто был со Смитом с Кадетского корпуса, но погиб несколько экспедиций назад. Капитан переводит взгляд обратно на него. — Поэтому, наверное, мне и трудно представить, каково тебе сейчас. Леви молчит. Долго. Взгляд его — ничего не выражающий, совершенно безучастный — проходится по Эрвину. — Как это было? Смит не сразу понимает. — Что именно? — Как ты справился? За окном шумит ветер. Вдалеке хлопает дверь. Эрвин опускает взгляд на собственные руки. — Никак. Ответ звучит очень просто и очень честно. — Когда погибает человек, которого ты знал... ничего не проходит . Эрвин замолкает. Словно подбирает слова. — Просто однажды понимаешь, что всё равно проснулся утром. Леви слушает. Не перебивая. — Потом завтракаешь. Потом тренируешься. Уголок губ капитана едва заметно дёргается. — Потом пишешь отчёты. — Звучит отвратительно. — Так и есть. Леви неожиданно фыркает. Почти смеётся. Почти. Эрвин продолжает: — А потом погибает кто-то ещё. Веселье исчезает мгновенно. — И ещё. Пауза. — И ещё. Комната становится очень тихой. — В какой-то момент перестаёшь спрашивать, как справиться. Голубые глаза встречаются с серыми. — Начинаешь спрашивать, зачем продолжать. Леви отворачивается первым. Потому что этот вопрос ему знаком слишком хорошо. — И что? Голос выходит хриплым. — Нашёл ответ? Эрвин ничего не произносит. Наконец размыкает сухие губы. — Иногда. И почему-то это звучит правдивее любого "да". Леви впервые видит его таким. Без привычной уверенности. Без спокойствия человека, который всегда знает, куда идти дальше. На один короткий миг Эрвин Смит выглядит просто уставшим. Очень уставшим. Очень человечным. — Что-то мы оба разнылись, да? — грубовато интересуется Леви, накручивая на палец отросшую прядь волос. После недавнего душа они чистые. Прикасаться к ним терпимо. — Возможно, — спокойно отвечает Эрвин. — Отвратительно. — Согласен. Тишина снова затягивается между ними. Леви раздражённо цокает языком. Слишком много слов. Слишком много мыслей. Слишком много всего. Он резко подаётся вперёд. Хватает Эрвина за ворот рубашки. Притягивает к себе. Смит явно не ожидает этого. В голубых глазах мелькает удивление. Редкое зрелище. — Вот поэтому я тебя и ненавижу, — заявляет Леви. — За что именно? — За то, что постоянно лезешь туда, куда тебя не просят. Эрвин смотрит на него спокойно и внимательно. Будто пытается понять что-то очень важное. Леви первым отводит взгляд. Ругается себе под нос. И опускается перед Смитом на колени. Пальцы находят пряжку чужого ремня. Он столько раз думал о том, как сделает это с Кенни. Ему интересно: как это. Что он почувствует. Эрвин накрывает его руку своей. Не позволяя продолжить. Не отталкивая. Мягко останавливая. Леви раздражённо вскидывает голову. — Что еще? — Не так. — А как? — Не из-за горя. Эрвин долго молчит. Потом свободной ладонью касается его щеки. Совсем легко. — Когда ты сам этого захочешь. Кровь бросается Аккерману в лицо. Кажется, его только что оттолкнули. Что грёбаный Смит о себе возомнил. Леви резко выдёргивает руку. — Да пошёл ты. Он поднимается слишком быстро. Комната на мгновение качается перед глазами. Только это уже не имеет значения. — Сначала тащишь меня сюда. — Леви... — Кормишь. — Послушай. — Укладываешь в свою постель. Голос становится всё злее. Всё громче. Внутри всё горит от унижения. — А потом вдруг решаешь строить из себя благородного героя? Эрвин не отвечает. Это бесит ещё сильнее. Несколько секунд Эрвин молча смотрит на него. — Сейчас ты пытаешься наказать себя. Леви застывает. — Блять, что? — И использовать меня для этого. — К черту. Я сваливаю, — Леви предупреждает, направляясь в ванную, где осталась его одежда. Возвращается через минуту – одетый в рубашку, брюки и сапоги. Проходит мимо Эрвина в его кабинет. Еще не хватало, чтобы его увидели вываливающимся непосредственно из спальни капитана. — Леви… Дверь хлопает. Эрвин остаётся один. Несколько секунд смотрит на закрытую дверь. Потом медленно проводит ладонью по лицу. — Это могло пройти лучше.