Халеф

Эрвин пытается работать. Получается скверно. Строчки прыгают перед глазами. Списки снабжения. Запросы на ремонт УПМ. Рапорты. Он перечитывает один и тот же абзац третий раз подряд. Безрезультатно. Мысли всё равно возвращаются к хлопнувшей двери. К злому взгляду серых глаз. Наконец, когда время переваливает за час ночи, Смит сдаётся. Нужно пройтись. Подышать свежим воздухом. Проветрить голову. В штабе давно тихо. Большинство разведчиков спят. Лишь редкие фонари освещают дорожки между корпусами. Ветер шевелит кроны деревьев. Капитан идёт без цели. Мимо плаца. Мимо казарм. Мимо конюшен. И вдруг замирает. Изнутри доносится шум. Не резкий, как когда некто пытается отвязать сопротивляющуюся, не принадлежащую ему лошадь. Другой. Тихий. Ритмичный. Скребок по дереву. Эрвин уже знает, кого увидит. Конечно. Кого ещё. Внутри пахнет сеном. Свежей водой. И мылом. Леви стоит в дальнем стойле. Рукава рубашки закатаны по локоть, обнажая худые руки. Рядом ведро с водой. Он драит деревянную перегородку с таким усердием, будто от этого зависит судьба человечества. Эрвин останавливается в проходе. Несколько секунд молча наблюдает. За быстрыми движениями рук. За напряжённой спиной. За тем, как невысокая фигура упрямо воюет с пятном грязи, которого давно не существует. Леви замечает его почти сразу. И ожидаемо мрачнеет. — Доброй ночи. — Отвали, капитан. — Не могу. Щётка снова проходится по дереву. — Почему? — Потому что это мои конюшни. — С каких пор? — С тех пор, как мне приходится отвечать за всё, что в них происходит. Леви бросает на него взгляд через плечо. Очень выразительный. — Поздравляю. — Спасибо. Несколько секунд слышен только скрип щётки. Свет фонаря падает на руки Леви, и Эрвин наконец замечает разбитые костяшки. — Ты обработал руки? Щётка замирает. — Нет. — Почему? — Они от этого не отвалятся. — Убедительный аргумент. — Знаю. Эрвин вздыхает. — Ты сам послал меня в наряд. Не хочу заниматься этим дерьмом с утра, — Леви смахивает с рубашки несуществующую пыль. — Собираешься отмыть всю конюшню за одну ночь? — Да. Леви продолжает драить перегородку. Слишком быстро. Слишком яростно. И именно тогда Эрвин понимает. Он не убирает конюшню. Он старается не думать. И получается у него примерно так же хорошо, как у самого Эрвина с отчётами. Смит прислоняется плечом к столбу. Леви продолжает скрести дерево. Упрямо. Сосредоточенно. Словно это самая важная задача в его жизни. Лошадь в соседнем стойле сонно фыркает. Ведро негромко звякает о пол. Перегородка уже чище половины столов в штабе. Руки Аккермана действуют ритмично и уверенно. Под рубашкой видны позвонки — чётко очерчиваются при каждом движении. Угловатые плечи напряжены. Разведчик смотрит на дерево перед собой. Не на Эрвина. — Чего ты припёрся? Сам-то хоть иногда отдыхаешь? Эрвин молча подходит ближе. Ладонь замирает в сантиметре от острой лопатки, просвечивающей под белой тканью. Тепло чужого тела ощущается почти физически. Одно движение. Совсем небольшое. И он коснётся. Эрвин не касается. Леви, почувствовав чужое присутствие за спиной, резко оборачивается. Серые глаза тут же сужаются. Взгляд падает на поднятую руку. Потом на лицо капитана. — Какого хера ты делаешь? Между ними остаётся меньше шага. Запах мыла смешивается с запахом сена и холодного ночного воздуха. Леви всё ещё смотрит на него снизу вверх. Настороженно. Раздражённо. Словно готов в любую секунду огрызнуться или ударить. — Сам не знаю, — честно отвечает Эрвин. Где-то в дальнем стойле переступает лошадь. Скрипит дерево. Ночной штаб живёт своей жизнью. Аккерман смотрит на него ещё мгновение. — Не смей потом делать из этого проблему. — Не собираюсь. Эрвин делает полшага вперед и целует своего разведчика. Ладонь капитана ложится на чужой затылок. Пальцы вплетаются в чёрные волосы. Другая рука обхватывает плечи Леви. Не крепко. Так, чтобы он мог отстраниться. Леви не отстраняется. Проводит пальцами — очень чистыми, пахнущими мылом — по груди Эрвина. Сжимает ткань одежды. Дёргает к себе. — Все-таки передумал? — хлёстко спрашивает, разрывая поцелуй. Расстегивая ворот чужой рубашки. Эрвин ничего не отвечает. Только мягко перехватывает одну руку Аккермана. Не чтобы остановить — чтобы поцеловать сбитые костяшки. И отпустить, позволяя делать то, что эта рука делала. Торс Смита под рубашкой крепкий, но жилистый. Мышцы отчетливо проступают. На плечах и груди – въевшиеся в кожу красноватые следы от ремней УПМ, как у всех разведчиков. Леви медленно проводит вдоль них пальцами. Это тело совсем не похоже на тело Кенни Аккермана — тощее, с узлами мускулов, израненное пулями и ударами ножа. Это тело другое. Леви на мгновение прикрывает глаза. Затем окончательно избавляет Смита от рубашки. Тот склоняется к нему, снова касается сухих губ. Как если бы спрашивал: “ты уверен?”. Полноценное согласие важно для Эрвина Смита. Возможно, потому, что слишком многие вещи в его жизни происходили без права выбора. … Отец. Приказы. Потери. Смерти. Люди, которых приходилось отправлять за стены. Сейчас он не собирается ничего решать за Леви. После того, как Леви в первый раз… Стоп. Сейчас всё иначе. Ведь иначе? Эрвин замирает. Всего на миг. Но для Леви этого достаточно. Достаточно, чтобы заметить. Достаточно, чтобы разозлиться. Он привлекает Смита ближе, целует сам — почти жестко. У Эрвина начинает кружиться голова. Особенно когда ладонь Аккермана на мгновение накрывает ладонью его брюки под пряжкой ремня. Смит тянется к одежде Леви. Почти что с благоговением снимает с него рубашку — Аккерман поводит плечами, позволяя ткани соскользнуть, — и целует шею. Накрывает губами острый, вздрагивающий кадык. Леви приглушенно выдыхает сквозь зубы. В прошлый раз всё было иначе. Стол, в который можно было смотреть, чтобы не видеть чужого лица. Прикосновения со спины. Сейчас Аккерман различает все черты капитана в пробивающемся между досок рассеянном лунном свете. Это не черты Кенни. Не его угловатое лицо с насмешливыми, холодными глазами. Хочется отвернуться, но Леви не может — Эрвин продолжает целовать его шею, постепенно спускаясь ниже, к ключицам. Держит в объятиях. От Эрвина Смита пахнет бумагами, чаем и чистотой. От очередного поцелуя по телу невольно проходит волна дрожи. Эрвин чувствует её — поддерживает разведчика за плечи. Почему-то от этого движения становится тошно. Сделал бы так Кенни? Или молча заставил упереться руками в стену конюшни? Прежде, чем Смит успевает что-то заметить, Леви выворачивается из объятий и плавным, текучим движением опускается на колени. Ремень щелкает под пальцами. На этот раз Эрвин не отстраняет его — наблюдает сверху вниз, тяжело дыша. Аккерман расстегивает брюки капитана и подаётся вперед. От первого же прикосновения Эрвин тихо стонет и зарывается пальцами в чёрные волосы. Так, словно подобное происходит с ним редко. Почему-то Леви в это не верит. Леви делает это в первый раз. Его движения неумелые — местами слишком быстрые, местами растянутые, тягучие. Но Смит будто не замечает этой неумелости. С трудом сдерживается, чтобы не подаваться бедрами навстречу теплым, влажным касаниям. Достигая пика, Эрвин выходит из чужого рта и со стоном подставляет собственную ладонь. Он слишком хорошо знает, насколько Леви брезглив. Леви недовольно выдыхает. — Не смей вытираться здесь ни обо что. Я только что всё вычистил. Тяжело дыша, Эрвин поднимает с земли собственную рубашку и с озвученной целью пользуется ей. Затем притягивает Леви к себе — целует в губы. Аккерман едва воздерживается от того, чтобы удивлённо приподнять брови. В Подземном городе отсосать кому-то было вполне себе платой: за связи, еду, оружие, что угодно ещё. Леви не пользовался этим способом, но прекрасно его знал. Никому бы не пришло в голову после такого лезть целоваться к тому, кто только что взял у тебя в рот. В мире Эрвина Смита, очевидно, всё было по-другому. Но на поцелуй Леви отвечает, коротко прихватывает зубами нижнюю губу капитана — слишком хорошо. Слишком приятная, терпкая тяжесть поселилась внизу живота после того, что он только что сделал. Он позволяет руке Смита остановиться на его паху. Расстегнуть брюки. Мягко, но уверенно сжаться. Первое прикосновение отдаётся острым удовольствием. К Леви никто никогда так не прикасался. Только он сам, в те редкие разы, когда скупыми, сухими движениями доводил себя до оргазма, думая о… Но тут ладонь Эрвина замирает. Так, как если бы он нашел в происходящем нечто неожиданное. — Не думал, что ты обрезан, — задумчиво отмечает Смит и поворачивает голову. Прижимается губами к тонкой коже Леви за ухом. Целует свод раковины, мочку. Аккермана будто бьют током. — Убери руки. Голос звучит резко. Очень резко. Эрвин сразу отстраняется. Без споров. Без вопросов. Сердце колотится у Леви где-то в горле. Конюшня на секунду исчезает. Вместо неё — тесная комната Подземного города. Табачный дым. Чужой смех. Узкие пальцы, цепляющие его за подбородок. — Спокойно, сопляк. Потом благодарить будешь. Леви резко втягивает воздух. Нет. Не здесь. Не сейчас. Перед ним стоит Эрвин Смит. Не Кенни. И всё равно дрожь не проходит. — Леви. Голос капитана звучит негромко. Осторожно. Словно он приближается к раненому зверю. — Не надо. Леви качает головой. В дальнем стойле переступает лошадь. За стеной шумит ветер. Мир снова становится реальным. — Извини, — наконец произносит Аккерман. И тут же зло морщится. Слово звучит неправильно. Непривычно. Принадлежит кому-то другому. Эрвин смотрит на него внимательно. — Не за что извиняться. Леви коротко усмехается. — Есть за что. Только не за то, о чём сейчас думает Эрвин. Но объясняться он не собирается. Смит выжидает — нужное время, чтобы чужое дыхание восстановилось. Затем кладет руку на плечо Аккермана. Это не попытка вернуть эротическую близость, не желание снова притянуть к себе. Молчаливый, спокойный жест. — Хватит на сегодня. Пойдем отсюда. — Опять тащишь в свою постель? — Леви вымученно усмехается, — Я еще не закончил здесь. Он обводит рукой конюшню, обозначая фронт работ. — Доделаешь завтра. Майлз всё равно в лазарете, — Эрвин говорит строго, но в голубых глазах что-то искрится. — Какая жалость. — Не слышу в твоём голосе скорби. — Её там нет. — Именно. А теперь спать. Леви закатывает глаза и наклоняется за щеткой, но только чтобы аккуратно устроить её рядом с ведром. Берёт в руки, тщательно отряхивает и надевает свою рубашку. — Я пойду к себе, — голос Аккермана звучит привычно сухо. Эрвин вопросительно поднимает бровь. — Не собираюсь привыкать к твоей отдельной ванной. Уголок губ Смита едва заметно дёргается. — Разумно. Леви хмыкает. Смотрит на щетку и ведро так, как будто боится, что за ночь — за остаток ночи — их украдут. Величайшее сокровище, не иначе. К главному корпусу они идут вместе. Дальше расходятся. Казарма спит. Леви бесшумно раздевается. Ложится. Из щели в стене слегка поддувает. Вспоминаются ледяные зимы Подземного города. До рассвета остаётся совсем немного. Аккерман закрывает глаза.