Оружию не нужна забота

Следующие дни прошли странно тихо. Сетт остался в храме дольше, чем собирался. Сначала — потому что Лунари не доверяли ему настолько, чтобы отпускать свободно ходить по Таргону. Потом — потому что сам он уже не особенно пытался уйти. Афелий не спрашивал почему. Но иногда ловил себя на мысли, что начал ждать его шагов. Ждать шума за спиной. Колких комментариев. Грубоватого смеха, который неожиданно хорошо разбивал тишину храма. И от этого становилось страшно. Потому что вместе с этим возвращалась надежда. А надежда всегда делала одиночество больнее. --- В тот вечер Афелий сидел в оружейной один. Кресцендум медленно вращался у него на ладони, отражая серебристый свет ламп. Обычно оружие успокаивало его. Давало чувство контроля. Сегодня — нет. Мысли снова скатывались в одно и то же. Сколько это продлится? Сетт уйдёт. Лунари снова будут заняты своими обязанностями. Афелий вернётся к миссиям, тишине и бесконечным ночам. И всё снова станет пустым. Он ненавидел себя за то, насколько сильно начал привязываться к чужому присутствию. Дверь скрипнула. — Я так и знал, что найду тебя здесь. Сетт вошёл внутрь, держа в руках две кружки с горячим чаем. Афелий отвёл взгляд. Слишком поздно. Сетт уже заметил выражение его лица. — Опять эти мысли? — тихо спросил он. Афелий напрягся. Иногда его раздражало, насколько легко Сетт начал его читать. Он коротко кивнул. Сетт поставил кружки рядом и сел напротив прямо на пол, не обращая внимания на холодный камень. — Знаешь, что самое паршивое в одиночестве? — вдруг сказал он. Афелий поднял глаза. — Со временем начинаешь думать, будто проблема в тебе. Тишина. — Будто ты недостаточно интересный. Недостаточно важный. Недостаточно… нужный кому-то. Слова ударяли слишком точно. Афелий опустил взгляд на свои руки. Пальцы дрожали. Он быстро потянулся к блокноту. «Если люди могут жить счастливо без меня… значит, я не так уж важен.» Сетт прочитал написанное и нахмурился почти болезненно. — Это чушь. Афелий дёрнул плечом. Сетт резко выдохнул. — Слушай. Люди вообще умеют ужасно показывать привязанность. Особенно когда думают, что человек сильный. Он немного помолчал. — Когда моя мама болела, я пахал на арене как проклятый. И все вокруг думали: “О, Сетт справляется. Сетт сильный”. Никто даже не спрашивал, нормально ли мне. Он усмехнулся без радости. — А я в это время едва не разваливался. Афелий медленно поднял на него взгляд. — Иногда окружающие не замечают чужое одиночество не потому, что человеку плевать. А потому что боль не выглядит достаточно громкой. В груди Афелия болезненно сжалось. Потому что он никогда не был громким. Он всегда молчал. Даже когда внутри всё рушилось. Сетт вдруг потянулся вперёд и осторожно коснулся его запястья. Просто чтобы остановить дрожь в руках. Без насмешки. Без давления. Тёплая ладонь. Настоящая. Афелий замер. — Эй, — тихо сказал Сетт. — Я замечаю, когда ты исчезаешь. Сердце предательски сжалось. — Замечаю, когда ты перестаёшь есть нормально. Когда не спишь. Когда слишком долго молчишь даже для себя. Он говорил спокойно. Будто это что-то очевидное. — И Лунари замечают. Алуна замечает. Просто вы все ужасно не умеете говорить друг другу важные вещи. Афелий резко отвернулся. Потому что глаза начали неприятно жечь. Он ненавидел это чувство. Ненавидел, как сильно ему были нужны эти слова. Сетт некоторое время молчал. А потом тихо добавил: — Ты не обязан всё время быть тем, кто выдерживает. Рядом с кем-то можно иногда просто быть уставшим. Эти слова окончательно что-то сломали внутри. Афелий закрыл лицо рукой, пытаясь скрыть дрожащий вдох. И впервые за очень долгое время кто-то не стал делать вид, будто не заметил этого.