Оружию не нужна забота

В оружейной было тихо. Слишком тихо. Афелий сидел, закрыв лицо рукой, и чувствовал, как внутри медленно рушится что-то, что он удерживал годами. Он ненавидел плакать. Ненавидел собственную слабость. Ненавидел это жгучее чувство в груди, будто его наконец увидели — и от этого стало только страшнее. Потому что теперь невозможно было притворяться, что всё нормально. Сетт не говорил ничего. Не лез с неловкими утешениями. Не пытался заставить Афелия “взять себя в руки”. Он просто сидел рядом. Тёплая ладонь всё ещё осторожно держала его за запястье, будто напоминая: «Я здесь». И почему-то именно это ломало сильнее всего. Афелий медленно убрал руку от лица. Глаза покраснели. Дыхание всё ещё оставалось неровным. Он потянулся к блокноту дрожащими пальцами. «Это жалко.» Сетт нахмурился сразу. — Что именно? Афелий отвёл взгляд. Чернила легли чуть резче. «Нуждаться в этом так сильно.» Сетт долго смотрел на эти слова. А потом тихо выдохнул. — Афелий… это буквально нормально. Тот едва заметно качнул головой. Нет. Не нормально. Нормальные люди не цепляются за пару тёплых слов так, будто за воздух. Не запоминают случайную заботу на месяцы. Не чувствуют себя разбитыми только потому, что кто-то не заметил их отсутствия. Сетт будто понял всё без объяснений. — Ты так говоришь, словно тебя слишком долго заставляли чувствовать, что твои эмоции — это проблема. Афелий замер. Потому что… Да. Не напрямую. Никто никогда не говорил этого вслух. Но он привык. Привык быть удобным. Тихим. Сдержанным. Привык, что его боль менее важна, потому что он «справится». Потому что он сильный. Потому что у него нет права разваливаться. Сетт медленно убрал руку с его запястья и откинулся назад, опираясь о стену. — Знаешь, когда я впервые пришёл на арену, я тоже пытался быть таким. Афелий поднял взгляд. — Никому не показывать слабость. Не нуждаться ни в ком. Делать вид, будто мне плевать. Он усмехнулся себе под нос. — А потом понял одну отвратительную вещь. Тишина. — Чем дольше молчишь о том, что тебе больно, тем сильнее люди привыкают думать, что тебе и правда ничего не нужно. Слова будто ударили прямо под рёбра. Афелий опустил глаза. Потому что это было правдой. Он сам сделал своё одиночество невидимым. Не специально. Просто… слишком долго выживал именно так. Сетт некоторое время смотрел на него, а потом вдруг наклонился чуть ближе. — Но я всё равно заметил. Сердце сбилось. Афелий резко поднял глаза. Сетт говорил спокойно, почти тихо: — Я заметил, как ты исчезаешь, когда тебе плохо. Как начинаешь меньше смотреть людям в глаза. Как сидишь один по ночам. Как перестаёшь двигаться, будто тебя придавливает собственными мыслями. Он чуть нахмурился. — И, честно? Меня бесит, что ты думаешь, будто это делает тебя жалким. В груди снова болезненно сжалось. Афелий не понимал, почему ему так трудно дышать рядом с этими словами. Потому что часть него всё ещё не верила. Не верила, что кто-то может видеть его таким — и не отвернуться. Сетт вдруг поднялся на ноги. Подошёл ближе. И, поколебавшись секунду, осторожно положил ладонь Афелию на макушку. Неловко. Почти грубо. Но удивительно бережно. — Ты слишком долго был один с этим всем, да? Афелий замер. А потом медленно опустил голову. Это был едва заметный жест. Но Сетт понял. И почему-то именно в этот момент Афелий впервые за долгое время почувствовал не пустоту внутри. А усталость. Тяжёлую. Человеческую. Такую, которую наконец можно разделить с кем-то рядом.