Цена мелодии

-Ты специально дразнишься! Опять! Порфирий, окончательно опьянев, не сопротивлялся тому, что Гета его раздевал. Каракалла, не получив ответа, сжал губы. Но вид полуобнаженного друга, который едва слова мог связать, быстро сменили гнев на... что? Любопытство? Удовлетворение? Возможно, оба чувства, смешанные в причудливый коктейль, который так любил. Он подошел ближе к ним. В его глазах блестели искорки веселья. Гета отпустил тогу, позволяя ей с легким шелестом упасть на пол. Порфирий, опьяненный не только вином, но и атмосферой, рвано вздохнул, чувствуя, как жар разливается по телу. -Только не торопитесь. - Пробормотал, собрав остатки мыслей. - У меня давно ничего не было. -Договорились. Каракалла наблюдал, как Гета медленно стягивал с Порфирия остатки одежды. Каждый взмах его рук, каждый взгляд, брошенный на полуобнаженного друга, наполнял воздух жаром. Ощущал, как его собственное тело откликается на эту напряженную игру, как сердце начинает биться быстрее в предвкушении зрелища. Любил такие моменты – когда границы между дозволенным и запретным стирались. Когда власть и страсть переплетались так искусно, что становились неотличимы друг от друга. Наконец, Порфирия был полностью обнажен. Тот не дрожал, как это делали рабы в подобной ситуации. Даже в дымке хмеля держался с достоинством. Оба императора знали, что перед ними не склонит головы. Но это был единственный человек, которому были готовы подобное простить. Порфирий легким движением руки окончательно распустил волосы. Серебристые пряди упали на плечи. Гета отступил на шаг, позволяя брату приблизиться. Каракалла, с присущей ему театральностью, медленно обвел взглядом обнаженное тело, задержавшись на изгибах мышц, на блеске волос, на том, как струилась серебристая прядь, словно лунный свет. В его глазах читалось не только похотливое желание, но и некое властное любопытство, желание завладеть не только телом, но и помыслами. Усмехнулся, проводя пальцами по воздуху, словно пытаясь прикоснуться к Порфирию, но не решаясь. Тот поддался вперед, сокращая между ними расстояние. Мягко коснулся рыжих кудрей, а губами припал к изгибу шеи. Так что император вздрогнул, но не отстранился. Губы приоткрыл, наслаждаясь жаром прикосновений. Обожал эти моменты, когда их Триарий, такой хладнокровный и расчетливый, поддавался своим желаниям. Обожал смотреть, как люди становятся уязвимыми, как тают их маски, обнажая истинные, порочные или прекрасные. Гета обнял Порфирия со спины и огладил бедра. Только настоящее, здесь и сейчас, имело значение. Они были потеряны в этом моменте, в объятиях, которые стали одновременно и властью, и наслаждением. Почувствовав некое умиротворение, перевел взгляд на брата. В его глазах читался вызов, приглашение – разделить это удовольствие. Каракалла ухмыльнулся, обнажая белые зубы. Собрал волосы друга на затылке, заставляя склониться. Порфирий неспешно принялся его раздевать. Одежда летела на пол. Его пальцы, обычно ловко скользящие по пергаменту или вычерчивающие карты звездного неба, теперь с нежностью касались кожи Каракаллы. Знал, что может быть уязвим, но рядом со старыми друзьями эта уязвимость становилась особой формой доверия. Каракалла жадно ловил каждое движение. Его разум, почти всегда затуманенный разрушительными порывами, теперь был пугающе ясен в своем вожделении. Порфирий, со своей рассудительностью и холодной красотой, стал тем самым лекарством, которое на мгновение усмиряло зверя. Резко притянул друга к себе, вдыхая запах ароматного масла и вина, смешивающийся с естественным запахом кожи. В этот момент был просто мужчиной, жаждущим тепла, которое не пыталось бы его предать или использовать, ведь Триарий принадлежал к той редкой касте, что знала их нагими еще до того, как они облеклись в пурпур. Гета, наблюдая за тем, как брат теряет остатки самообладания, лишь тихо усмехнулся, продолжая лениво исследовать тело Порфирия. В его действиях не было той лихорадочной спешки, что отличала Каракаллу; он наслаждался процессом, словно изучал редкий механизм или читал сложный трактат. Для него это слияние было продолжением власти — право распоряжаться телом и душой того, кто был умнее их обоих, доставляло ему чистое, эстетическое удовольствие. Чувствовал, как напряжение покидает плечи друга. Тот наконец нашел плотское забытье, и это подчинение, добровольное и грациозное, льстило чужой гордыне. Порфирий, оказавшись зажатым между двумя половинками империи, закрыл глаза, позволяя чувствам взять верх над разумом. В голове все еще проносились формулы и траектории звезд, но здесь, в полумраке опочивальни, они меркли перед жаром прикосновений. Скорее всего завтра Каракалла может снова стать непредсказуемым чудищем, а Гета — равнодушным правителем, но сейчас барьеры исчезли. Пальцы академика запутались в рыжих кудрях, притягивая голову Каракаллы к своей груди, пока рука Геты скользила по его животу. -Знали бы вы, как я вас люблю. - Уже тише. - И, возможно, однажды эта любовь меня погубит. Каракалла, услышав эти тихие, обреченные слова, вдруг замер. Его пальцы судорожно впились в плечи Порфирия. В глазах на мгновение промелькнуло нечто странное — тень того безумия, что постоянно пожирало его изнутри, смешанная с пугающей, почти детской тревогой. Эта мысль вызвала у него внезапный приступ ярости. Сладострастное желание немедленно наказать друга за то, что тот позволил себе произнести о гибели, но желание обладать им, защитить от самого себя, оказалось сильнее. -Почему ты так говоришь?... -Просто знаю. Когда хотят избавиться от неугодного правителя, то первым делом убирают его приближенных. Они были... слишком близки, чтобы это не давало за собой последствий. -Никто не посмеет тронуть тебя. - Прошипел Каракалла. В его голосе звенела такая яростная уверенность, что даже Гета слегка приподнял бровь. - Я вырву глотки тем, кто даже посмотрит на тебя косо. Ты наш. Наш академик. Наш... Наш... Глаза лихорадочно блестели, зрачки были расширены, отражая пляску света масляных ламп. Пальцы, только что нежно касавшиеся серебристых прядей, теперь сжались в кулаки. Но не от гнева, а от пугающей, всепоглощающей необходимости удержать рядом. Вмять в себя так глубоко, чтобы никакие интриги, никакие сенаторы не смогли бы их разделить. Гета тихо рассмеялся, чувствуя, как напряжение в теле друга передается ему. Губами коснулся влажного от пота плеча академика, и этот поцелуй был одновременно и утешением, и клеймом. В отличие от брата, не метал громы и молнии. Просто знал: мир устроен так, что все, даже самые яркие звезды на небосклоне, рано или поздно сгорают, если подходят слишком близко к солнцу. Но сейчас, в этот момент, это знание лишь добавляло остроты ощущениям. -Не пугай его, брат. - Мягко произнес, и его голос, вибрирующий где то у самого уха Порфирия, звучал как бархат, натянутый на лезвие. - Фира итак знает цену своим словам. Он понимает, что мы — его единственная крепость и его единственный приговор. - В загривок поцеловав. - Каракалла, посмотри на него. Он не боится, а просто любит нас настолько, что готов принять эту чашу до дна. -Мх... Если это и есть мой Рубикон, я перейду его без колебаний. Пусть завтра принесет то, что должно принести, но эта ночь принадлежит нам. И никакие звезды, которые я так люблю, не предскажут нам пощады. -Отдай! Я первый! Я! Я! -В этот раз моя очередь! Порфирий лежал, лениво растянувшись, наблюдая за спором братьев. Интересно, кто выиграет? Наглость или кто быстрее на него заберется. Гета уже успел устроиться так, чтобы его касались части тела, которые Порфирий, казалось, предпочитал. Его улыбка была тонкой, почти невидимой, но она говорила о многом. Наслаждался моментом, как и всегда, когда мог получить желаемое без лишних усилий. Каракалла же, наоборот, был воплощением бушующего пламени. Он двигался с дикой, необузданной грацией. Его тело жаждало прикосновений, его разум — ощущения полного владения. Игнорировал все — логику, приличия, даже недавние слова Порфирия о гибели. Сейчас существовал только этот миг, эта страсть и эта собственность. Порфирий, зажатый между двумя такими разными, но одинаково затягивающими силами, издал сдавленный стон. Отдался этому водовороту чувств, ощущая себя одновременно пленником и Богом. Приподнялся, нависая над Гетой. Тот ухмыльнулся. Расценил это как знак, что первый овладеет им сегодня. Легкое прикосновение губ к груди, затем к животу. Наслаждался этим медленным, почти ритуальным завоеванием, за которым сгорающим от нетерпения взором следил его брат. Каракалла же, видя, как младший медленно, но верно добивается своего, не мог больше сдерживаться. Ярость, смешанная с обожанием, толкнула его вперед. Он, с той ревностью, что исходит от ребенка, отобравшего у другого игрушку, ухватил за талию Порфирия, притягивая его к себе так, что академик едва не задохнулся. -Нет! Мой! Впился губами в шею друга, оставляя влажные следы, словно пытаясь пометить его. Заявить о полном праве. Седой рвано вздохнул. -Каракалла, не кусай в видных местах. Гета медленно, с нарочитой нежностью, провел рукой по бедру Порфирия, словно оставляя на нем свою метку. Тот застонал. Его тело выгнулось под напором страстных объятий. Чувствовал, как его разум ускользает, растворяясь в этом вихре желаний и власти. Но даже в этом хаосе, в нем было нечто, что заставляло его сердце биться быстрее — обещание забвения, полного и безраздельного. -Вы оба... неугомонны. Решайте уже. Иначе уйду к себе. Слова повисли в воздухе, принося с собой легкое, но ощутимое напряжение. Братья встретились взглядами. В их глазах мелькнуло понимание: не могли позволить ему уйти. Но и уступать друг другу тоже не были намерены. Гета в итоге раньше оказался между ног Порфирия. Каракалла, не в силах сдерживать свою страсть, прильнул к спине любовника. Обнял за талию, сжимая ее с почти болезненной силой. Желал поглотить, растворить в себе, стать единым целым. Порфирий стон не сдержал, когда Гета проник в него пальцами, смоченными маслом. Голову назад запрокинул. Дыхание стало прерывистым. Он потянулся и склонил Каракаллу к себе. Их губы слились в страстном поцелуе. Тот прижался еще ближе. Губами находил уязвимые места на шее и плечах, оставляя влажные, страстные метки. Так что седой больше не знал куда себя деть. Выгибался на встречу то одному, то другому. -Каракалла... Гета... не мучайте больше. Гета, почувствовав, как Порфирий приближается к грани, мягко сжал его бедро. -Это не мучение, а дар. Дар, который мы тебе преподносим. Продолжение этой ночи, сотканной из власти, желания и хрупкого покоя, разворачивалось в медленном, мучительном темпе. Каждый взгляд, каждое прикосновение было частью сложного ритуала, где владение переплеталось с нежностью, а борьба за превосходство лишь усиливала общий экстаз. Каракалла, чья натура требовала немедленного удовлетворения, метался между желанием обладать и страхом потери. Его объятия становились то крепче, то нежнее. Поцелуи — агрессивнее. Гета же стал одним целым с Порфирием. Тот протяжно застонал, обнимая его ногами за талию. -Больше... прошу, больше...- Выдохнул, когда губы Геты скользнули ниже, к самому основанию шеи. -Ты становишься еще прекраснее, когда так молишь о чем-то. Он ускорил темп. Губами коснулся одного из сосков, вызывая более громкий стон. Любовник под ним уже не сдерживался. Вскрикивал от резких движений и постанывал, когда чужие руки касались его. Это было невыносимо. Гета прикрыл глаза, пытаясь отдышаться. Порфирий лениво посасывал мочку его уха, пока была возможность дух перевести. -Порфирий. - Позвал Каракалла. В этом зове была вся боль его нетерпения. Вся жажда его желания. Тот перекатился на бок. Каракалла его тут же нетерпеливо ухватил, к себе утягивая и впился в губы жадным поцелуем. Так, словно пытаясь впитать в себя каждый вздох. Руки его скользили по телу. -Не так резко, Кара. Пожалей мою спину. Каракалла отстранился, тяжело дыша. В его глазах пылал огонь, но теперь в нем читалось не только нетерпение, но и предвкушение. -Тебе больно?... -Просто не торопись, солнце мое. Седой обнял его за щеки и ласково поцеловал в краешек губ. Каракалла, услышав просьбу, замедлил движения. Его прикосновения стали более осторожными, но не менее страстными. Он целовал снова, медленно, глубоко, словно пытаясь передать всю свою нежность и поклонение, смешанное с неукротимым желанием. Порфирий отвечал. Его тело расслабилось под ласковыми, но решительными прикосновениями. Чувствовал, как напряжение покидает его, уступая место глубокому, тягучему удовольствию. Гета, наблюдавший за ними, улыбнулся. Видел, как брат, несмотря на свою природную импульсивность, умеет быть нежным, когда это нужно. Это добавляло еще один слой в их сложную, переплетенную связь. Порфирий не успел устроиться удобнее, как Каракалла уже сзади оказался. Нетерпеливо потерся о ягодицы своим достоинством, прежде чем войти с влажным звуком и без промедлений задать темп. -Мх! Седой лбом в ложе уткнулся, стараясь удержаться в колено-локтевой позе. Отвык уже от такого. Но даже так, неприятно не было. Каракалла двигался с дикой, необузданной грацией. Он схватил Порфирия за волосы и заставил запрокинуть голову. У академика от такого кадык дернулся. -Х-Ха? Гета подобрался ближе и поцеловав его под подбородком. Каракалла, почувствовав, как Порфирий приближается к кульминации, усилил темп. Пару мгновений и их накрыла волна наслаждения -Он похож на котенка, когда спит. -Скорее на твоего любимца из Египта. -Что ж... вы оба, как молодые львы. Еще не знаете своей силы. Гета глаза прикрыл, щекой прижавшись к его плечу. -Так спокойно он спит только когда один из нас рядом. Каракалла, чей сон всегда был беспокойным, в этот раз казался умиротворенным. Его рука, еще недавно сжимавшая волосы в страстном порыве, теперь покоилась на груди Порфирия, совсем рядом с сердцем. Порфирий, ощущая тепло его ладони, невольно прильнул ближе. Гета, наблюдая за ними, чувствовал, как напряжение после близости рассеивается. Он нежно провел пальцами по волосам Порфирия, затем, словно невзначай, коснулся руки Каракаллы, убедившись, что тот действительно спит. В тишине опочивальни звучало лишь ровное дыхание, создавая ощущение хрупкого, но драгоценного покоя. Где то вдали зарождался новый день, обещая новые дела. Но сейчас, в этот миг, существовало только их умиротворение.