Человек.

В спортивном зале до жути сильно пахло мужским потом и разогретой резиной кроссовок. Каваки вышел на площадку уже уставшим — с тяжелой головной болью и раздражением после учебы и студсовета, которые за эту неделю выжали из него почти все силы. Но именно здесь наконец можно было не держать себя в руках. Никаких натянутой вежливости, удобства для окружающих и самое главное мыслей. Только движения. Громкие удары мяча о паркет, стены и баскетбольный щит эхом разлетались по всему залу. Кто-то перекидывал мяч слишком медленно, кто-то снова промахивался — и это начинало раздражать. Словно никто здесь не выкладывался по-настоящему. Каваки продолжительно отбивал мяч одной рукой, почти машинально ускоряя шаг. Резкий рывок вперед. Скрип подошвы по покрытию. Подбегая к кольцу, он резко оттолкнулся от пола и сделал бросок в прыжке, опережая попытку выхватить мяч. Мяч с глухим ударом влетел в кольцо, даже не задев металлический обод. Каваки поймал отскок раньше остальных и тут же снова двинулся вперед. Резко. Быстро. Уже даже агрессивно. — Эй, полегче! — кто-то из парней нервно усмехнулся, едва успев отойти в сторону. Он будто не слышал. Кроссовки со скрипом проехались по покрытию. Очередной рывок, удар плечом, перехват. Раздражение внутри постепенно превращалось во что-то горячее и тяжелое, растекаясь по мышцам вместе с адреналином. Головная боль никуда не делась, наоборот — пульсировала где-то в висках, но сейчас это ощущалось даже привычно. — Каваки, пас! Он поздно отреагировал на голос и только в последний момент перекинул мяч Боруто. Тот поймал его с возмущенным: — Ты вообще нас видишь?! — Ага. — Коротко, без эмоций выплюнул парень. Боруто только закатил глаза, уже привыкнув к подобному. Со стороны могло показаться, что Каваки играет ради победы, но команда давно заметила: хуже всего он играл именно тогда, когда был спокоен. Настоящие проблемы начинались, когда он выходил на площадку вот таким — молчаливым, злым и выжатым до предела. Тогда он выкладывался так, словно пытался оставить на этом паркете не только силы, но и самого себя. Каждое столкновение отзывалось в теле тупой тяжестью, но Каваки будто специально шел жестче. Он врезался плечом в соперников, выхватывал мяч почти с яростью и двигался по площадке так, словно пытался перегнать собственные мысли. — Эй, спокойнее! — раздраженно бросил кто-то из команды после очередного слишком грубого перехвата. Каваки даже не посмотрел в его сторону. Пот уже неприятно стекал по вискам, дыхание постепенно становилось тяжелее, а головная боль пульсировала где-то за глазами. Но остановиться сейчас было почти невозможно. Внутри накопилось слишком много — усталость, злость, постоянное давление, бессонные ночи. И все это наконец находило выход здесь, среди скрипа кроссовок и оглушающих ударов мяча о паркет. Он снова сорвался вперед, резко обошел защиту и с такой силой отправил мяч в кольцо, что щит глухо дрогнул. На секунду в зале стало тише.. — Да что с тобой сегодня?.. — выдохнул Боруто, наблюдая за другом. Каваки молча поймал отскочивший мяч и снова ударил его о пол. Раз. Еще раз. Слишком сильно. Ему казалось, что если он остановится хоть на минуту — мысли снова догонят. Свисток раздался резко и неприятно громко. — Все, хватит на сегодня! — голос тренера эхом прокатился по залу. Мяч еще пару раз ударился о паркет, прежде чем игроки начали останавливаться. Кто-то сразу рухнул на скамейки, кто-то лениво потянулся за бутылками с водой. В душном зале стояло тяжелое дыхание и запах разгоряченных тел. Каваки поймал мяч и молча отбросил его в сторону. Грудная клетка тяжело поднималась от сбившегося дыхания, а футболка неприятно липла к спине. Тренер несколько секунд наблюдал за ним, после тяжело выдохнул: — Каваки. В душ и остынь немного. Парень поднял взгляд. — Ты сегодня играешь так, будто убить кого-то хочешь. И вы тоже не стойте столбами, — уже громче бросил тренер остальным. — Душ, переоделись и по домам. На сегодня закончили. Послышался недовольный гул голосов, шум отодвигаемых скамеек и чей-то смех. Каваки же еще пару секунд стоял на месте, чувствуя, как адреналин медленно оседает внутри неприятной тяжестью. Раздражение никуда не исчезло. Просто теперь оно стало тише. Прохладная вода стекала по лицу вниз. Мышцы неприятно ныли после тренировки, а ноги почти не держали его от усталости. Тело постепенно остывало, вместе с водой смывался липкий пот, а мокрые волосы лезли в глаза. Каваки устало провел ладонью по волосам, зачесывая их назад. Выйдя из душа, парень обмотал бедра полотенцем и прошел в самое сердце шумной раздевалки, где по-прежнему кипела жизнь. Кто-то громко спорил о прошедшей тренировке, кто-то уже собирался домой, хлопали дверцы шкафчиков, звучал смех. Каваки почти не обращал внимания. Он открыл бутылку с протеиновым коктейлем и выпил ее за несколько больших глотков. В горле неприятно пересохло, а внутри оставалась тяжелая пустота после слишком сильного выброса эмоций на площадке. Из сумки показался телефон. Пара сообщений от отца. Лицо едва заметно напряглось. С плеч будто снова навалилась усталость, только уже совсем другая — вязкая и привычная. Раздражение медленно шевельнулось где-то под ребрами. Даже короткое слово в голове ощущалось тяжело. Каваки несколько секунд просто смотрел на экран, не открывая сообщения. Будто заранее знал, что ничего хорошего там не будет. Просьба перевести деньги. Очередные жалобы. Или бессвязный поток сообщений, отправленных в пьяном бреду. Пальцы сильнее сжали телефон. В груди неприятно похолодело, словно вся злость после тренировки не исчезла, а просто сменила форму. Ему казалось, что если он сейчас откроет сообщения, вечер окончательно развалится. А держался этот вечер и без того на честном слове. Каваки быстро собрался и почти первым вышел из раздевалки, даже не попрощался. Влажные после душа волосы неприятно холодили шею, а внутри все еще глухо шумела злость, не успевшая выйти до конца даже после тренировки. Тело устало, мышцы приятно ныли после нагрузки, но голова оставалась тяжелой. Будто мысли снова начали собираться в один тугой ком где-то под ребрами. На улице уже темнело. Холодный воздух ударил в лицо резче, чем он ожидал. Каваки машинально застегнул куртку выше и двинулся через кампус, не особо разбирая дорогу. Возвращаться в общежитие не хотелось. Там слишком тесно, шумно и душно. Студсовет он сегодня видеть тоже больше не мог. У входа в маленькую кофейню возле библиотеки парень все же остановился. Внутри пахло сиропами, выпечкой и чем-то приторно теплым. Очередь была короткой. — Большой американо. С ореховым сиропом. Девушка за кассой что-то улыбчиво спросила про сахар, но Каваки только коротко качнул головой. Через пару минут горячий стакан уже обжигал ладонь сквозь крышку. Запах лесного ореха оказался неожиданно успокаивающим. Библиотека университета встретила его привычной тишиной. Здесь всегда было прохладно и слишком спокойно. Только редкий шелест страниц, тихий стук клавиатур и приглушенные шаги между стеллажами. Это место Каваки любил хотя бы за то, что здесь от него ничего не хотели. Он медленно прошел вдоль рядов с юридической литературой, скользя взглядом по корешкам книг. Международное право. Корпоративные споры. Уголовная ответственность. Реабилитационные программы. Пальцы остановились на последнем разделе. Грудь неприятно сдавило. Каваки вытащил толстую книгу и несколько секунд просто держал её в руках, не открывая. От одного названия внутри поднялось знакомое вязкое чувство — будто кто-то медленно провел ржавым лезвием по старым шрамам. Он ненавидел подобные темы и именно поэтому не мог от них отвернуться. Парень сел за дальний стол у окна, бросил рядом сумку и открыл ноутбук. За стеклом уже почти стемнело, огни кампуса расплывались в мокром вечернем воздухе. Каваки сделал глоток кофе и начал листать материалы, выделяя нужные статьи и записывая всё важное в черновик на ноутбуке. «Проблемы ресоциализации лиц с зависимостями». Слова выглядели сухо. Почти стерильно. Только вот за ними слишком часто стояли дети, которым приходилось взрослеть раньше времени. Внутри было шумно и пусто одновременно. Будто после слишком громкой музыки в ушах остался неприятный звон. Сообщения отца продолжали висеть непрочитанными. Каваки несколько раз брал телефон в руку и каждый раз клал обратно экраном вниз. Он не хотел читать. Потому что прекрасно знал — ничего хорошего там быть не может. Он сидел уже больше часа. Пальцы быстро стучали по клавиатуре, экран ноутбука отражался в уставших глазах, а рядом медленно остывал почти нетронутый кофе. Каваки сосредоточенно просматривал очередную статью, иногда раздраженно стирая целые строчки текста. Тихая библиотека действовала почти успокаивающе. Здесь хотя бы никто не дергал его каждые пять минут. Где-то между стеллажами послышались осторожные шаги. Он не поднял головы. Только спустя пару секунд рядом что-то негромко упало на пол. Небольшая книга скользнула прямо к ножке его стула. Каваки коротко выдохнул через нос, наклонился и поднял её одной рукой. Пальцы машинально скользнули по темной обложке. Перед ним стояла девушка. Черные волосы, светлое пальто и какая-то слишком осторожная растерянность в движениях. Будто она боялась лишний раз занять чужое пространство. — Держи, — спокойно произнес парень, протягивая книгу. — А... спасибо большое, — тихо ответила девушка, быстро забирая её из его рук. Она почти сразу ушла дальше между стеллажами, а Каваки вновь перевел взгляд в ноутбук. Только вот сосредоточиться уже почему-то не получилось. В воздухе остался легкий запах ее духов — мягкий, сладковатый, едва уловимый. Что-то цветочное с холодными нотами. Странно знакомый. Каваки нахмурился и машинально сделал глоток давно остывшего напитка.

***

Первые учебные дни тянулись для Сарады странно медленно. Она уже запомнила расположение корпусов, аудитории и даже начала различать преподавателей, но ощущения «своего места» так и не появилось. На парах по международным отношениям говорили о дипломатических стратегиях, международных договорах и политическом влиянии крупных корпораций на государства. Сарада внимательно конспектировала, задавала вопросы и выглядела именно так, как от неё всегда ожидали: собранной, спокойной и умной. Только внутри все равно оставалось ощущение чужой одежды, которую заставили носить слишком долго. Телефон на парте снова коротко завибрировал. «Как проходит адаптация?» «Ты уже познакомилась с кем-нибудь?» «Не забывай нормально питаться.» «Если будет тяжело — сразу скажи.» Мама писала почти каждый день. Сарада смотрела на сообщения и чувствовала странную смесь тепла и усталости. Будто её одновременно любили и осторожно направляли туда, куда она сама до конца не хотела идти. Она отвечала коротко: «Все хорошо.» «Пары нормальные.» «Не переживай.» Хотя сама до сих пор чувствовала себя человеком, которого аккуратно переставили в чужую жизнь. Пара закончилась под тихий скрип отодвигающихся стульев и шум собираемых вещей. Студенты лениво потянулись к выходу из аудитории, кто-то уже смеялся в коридоре, обсуждая планы на вечер, кто-то спорил с преподавателем насчет оценок. Сарада медленно закрыла тетрадь и убрала ручку в сумку, стараясь не выглядеть потерянной среди остальных. Она все еще не привыкла к этому новому месту. Слишком много новых лиц, маршрутов, и ничего, что могло помочь освоиться. Сарада уже почти вышла из аудитории, когда рядом раздался спокойный мягкий голос: — Ты ведь новенькая? Сарада Учиха? Перед ней стояла невысокая девушка с длинными волосами и мягкой улыбкой, в руках которой была папка. От нее не веяло навязчивостью, скорее какой-то осторожной внимательностью. — Да. А ты?.. — Сумире Каккей. Мы пересекались на общей лекции вчера, но ты быстро ушла, поэтому я не успела поздороваться. Учиха несколько секунд просто смотрела на нее, будто пытаясь понять, чего от нее хотят. За последние дни она слишком устала от немногочисленного, но чужого внимания к себе. — Ты с нашего факультета? — поинтересовалась Сарада, отходя от аудитории. — Не-а, журналистика. Тяжело привыкать в середине семестра, наверное. — Интонация была, будто она действительно понимала, о чем говорит. — Наверное, — тихо ответила Сарада, поправляя ремень сумки на плече. — Я еще не совсем… освоилась. Когда Сумире заговорила о журналистике с такой легкостью, Сарада почувствовала, как внутри неприятно дрогнуло что-то старое и давно задвинутое поглубже. Как старая заноза, о которой вспоминаешь только когда случайно заденешь. Когда-то она сама хотела туда: писать, брать интервью, рассказывать истории. Не быть частью чужой игры, а наблюдать за ней со стороны. Но семья решила иначе. В груди поднялось тихое, почти детское чувство несправедливости, от которого стало неловко перед самой собой. — Нравится? — неожиданно для самой себя спросила Сарада. — В смысле, на журфаке? — Очень, второй курс уже, — Сумире слегка оживилась. — Работаю еще в студенческом медиа, поэтому постоянно таскаю с собой бумажки. Иногда тяжело, конечно. Но мне правда интересно копаться в людях, историях и всяком таком. Она неловко приподняла стопку листов в розовой папке. — А ты? — вдруг спросила девушка. — Почему выбрала международные отношения? Сарада замерла буквально на секунду. — Семейное, наверное, — тихо ответила она с легкой улыбкой. — Что-то вроде того. Её сюда «мягко направили» под предлогом — полезные связи, — престиж, — дипломатическое будущее, — правильное окружение. Еще в выпускном классе Сарада почти месяц собирала материалы для поступления на журфак. Читала требования университетов, смотрела работы студентов, даже тайком готовила текст для творческого конкурса. Впервые за долгое время ей действительно хотелось чего-то самой. Не потому что «так правильно». Не потому что «так будет полезно семье». А просто потому что сердце начинало биться быстрее от одной мысли. Ей нравились истории, нравилось наблюдать за людьми, нравилось слушать чужие жизни и складывать их в слова. Она помнила тот вечер особенно отчетливо. Огромный кабинет отца, тяжелый запах кофе и бумаг, мягкий свет лампы. Сарада тогда впервые за долгое время решилась говорить твердо. — Я хочу поступать на журналистику. Повисла тишина. Саске долго смотрел на дочь так, будто услышал что-то детское и несерьезное. — Сарада, — спокойно произнес отец, — журналистика не даст тебе того будущего, которое ты должна иметь. Должна — это слово она ненавидела до сих пор. Девушка пыталась спорить. Впервые в жизни действительно пыталась. Говорила, что ей интересно, что она хочет писать. Что международные отношения — не её. Но каждое её «я хочу» разбивалось о чужое спокойное: «со временем поймешь», «это несерьезно», «ты еще слишком юная», «мы желаем тебе лучшего». И самое страшное — никто не запрещал напрямую. На нее не давили криком, не ставили ультиматумы. Её просто медленно, аккуратно убеждали в том, что собственные желания — ошибка. В какой-то момент Сарада начала сомневаться сама. Может, они действительно знают лучше. Может, она просто капризничает. Может, это и правда глупо. В итоге документы на международные отношения подали раньше, чем она успела понять, как сдалась. И теперь, стоя рядом с Сумире в коридоре университета и глядя на распечатки журфака в её руках, Сарада чувствовала тихую, почти болезненную пустоту внутри. Будто смотрела на жизнь, которая когда-то могла принадлежать ей. Сумире ненадолго замолчала. Не начала расспрашивать, не полезла с неловкими вопросами, и за это Сарада почему-то испытала почти благодарность. Люди обычно любили уточнять, особенно взрослые. «И как тебе факультет?» «Пойдешь по стопам семьи?» «Наверное, родители гордятся?» Сарада ненавидела эти вопросы. Потому что не знала, как отвечать честно. Коридор вокруг постепенно пустел. Где-то хлопнула дверь аудитории, мимо пробежала шумная компания первокурсников, а за окнами медленно качались ветки деревьев под ветром. Обычный университетский день. Только Сарада говорила о чем-то словно важном для себя с незнакомной. — Семейное — это иногда тяжело, — неожиданно тихо сказала Сумире. — Особенно когда кажется, что выбора особо и не было. Сарада отвела глаза в сторону, будто рассматривая объявления на стенде. — Наверное, — тихо выдохнула она. Ей не хотелось говорить об этом вслух. Потому что стоило начать — и внутри поднималось тихое и усталое раздражение. Будто её жизнь уже давно аккуратно разложили по полкам без её участия. И самое страшное — Сарада так привыкла быть «правильной дочерью», что иногда уже сама не понимала, где заканчиваются чужие ожидания и начинаются её собственные желания.