Человек.

После занятий студенческий совет напоминал пережившее шторм помещение. Кто-то снова спорил у доски с расписанием мероприятий, кто-то печатал списки первокурсников, а кто-то уже просто сидел за столом и залипал в телефоне. Воздух был тяжелым — от духоты, шума и бесконечной усталости студентов. Каваки раздраженно потер переносицу, проходя между столами с очередной пачкой бумаг, которые нужно обязательно сохранить для приближающихся дебатов. Ему казалось, что этот кабинет никогда не бывает тихим. Даже стены здесь будто гудели чужими голосами. Где-то в углу мелькнула знакомая светлая макушка Сумире Какей. Девушка сидела за ноутбуком, быстро печатая что-то сразу в нескольких чатах, периодически отвлекаясь на телефон. То и дело кто-то подходил к ней с вопросами, а она спокойно отвечала, не повышая голоса и не теряя терпения. Каваки невольно заметил, что половина студсовета держится именно на таких людях. Не на громких активистах и не на вечных организаторах, а на тех, кто бесшумно вытягивает хаос на себе и при этом почти незаметен. — Каваки, можешь потом посмотреть аппаратуру в актовом? Там микрофон снова фонит! — Угу. — И еще— — Потом, — коротко оборвал он, даже не оборачиваясь. Чужие голоса начинали неприятно звенеть в голове. За последние недели он слишком устал от людей. От постоянных просьб, от шума, от необходимости отвечать. Когда работа наконец закончилась, Каваки молча натянул капюшон толстовки почти до глаз и вставил наушники. Музыка даже не играла — просто хотелось отрезать себя от окружающего мира хоть чем-то. Он быстро спустился по лестнице и вышел из корпуса университета. Вечерний воздух оказался прохладным и влажным. После душного кабинета дышать стало легче. Кампус постепенно пустел: кто-то сидел на ступеньках общежития, кто-то смеялся возле автоматов с напитками, а кто-то спешил на последние пары. Каваки шел мимо этого шума так, словно его здесь не существовало. Руки в карманах, тяжелый взгляд в асфальт, шаг быстрый и ровный. Люди редко подходили к нему первыми. Наверное, чувствовали эту закрытую стену вокруг него. По дороге к общежитию он зашел в маленький круглосуточный магазин у автобусной остановки. Теплый свет витрин неприятно бил по глазам. Каваки молча взял банку кофе и несколько тайяки с сладкой фасолью. Продавщица что-то дружелюбно пожелала ему вслед, но он только коротко кивнул и ушел. В комнате общежития уже горел приглушенный свет настольной лампы. — О, живой, — сонно пробормотал сосед, не отрываясь от ноутбука. — Пока да. Каваки бросил сумку возле кровати и кинул ему один из тайяки. — Это мне? — удивился парень. — Нет, стене. Тот тихо фыркнул и все-таки улыбнулся. — Иногда мне кажется, что ты так проявляешь заботу. — Тебе кажется. Каваки устало рухнул на кровать прямо в одежде. Тело неприятно ломило после бесконечной беготни по университету. Мысли путались, а голова гудела так, будто внутри нее кто-то слишком долго стучал по металлу. Он сам не заметил, как уснул. Телефон завибрировал где-то под подушкой или в кармане среди ночи. Каваки резко открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится. Комната была темной, только за окном тускло светили фонари кампуса. Рядом тихо сопел сосед. Вибрация повторилась. Он сам и не понял, где был телефон. Экран телефона осветил лицо холодным светом. «Отец». Челюсть невольно напряглась. Несколько секунд Каваки просто смотрел на звонок, будто надеялся, что тот исчезнет сам. Но телефон продолжал дрожать в ладони. Тихо выругавшись себе под нос, парень поднялся с кровати и вышел в пустой коридор общежития, прикрыв за собой дверь. — Чего тебе? — хрипло спросил он, принимая звонок. На другом конце несколько секунд слышалось только тяжелое дыхание и какие-то приглушенные звуки телевизора. — Каваки-и… — протянул знакомый пьяный голос. — Сын… ты чего трубку так долго не берешь? От одного этого тона внутри сразу стало мерзко. — Сейчас три часа ночи. — Да ладно тебе… — нервный смешок. — Я ненадолго. Слушай… у меня тут небольшие проблемы возникли. Конечно. У него всегда были «небольшие проблемы». Каваки устало прикрыл глаза и прислонился затылком к холодной стене коридора. — Денег нет. На другом конце ненадолго повисла тишина. — Я вообще-то еще не попросил. — Зато я уже знаю, что попросишь. Тяжелый выдох в трубку. — Ты стал каким-то слишком грубым, знаешь? — голос отца дрогнул. — Я вообще-то твой отец. Каваки молчал. — Мне немного надо. До конца недели только. Потом отдам. Ложь. Старая, привычная, до боли знакомая ложь. Уже обжигались. — Нет. Тишина. А потом голос резко изменился. — Нет?.. — пьяно переспросил мужчина. — После всего, что я для тебя сделал? Каваки почувствовал, как внутри начинает медленно закипать раздражение. — Не начинай. — Я, между прочим, один тебя растил! Один! А ты теперь строишь из себя черт знает кого! Парень медленно сжал телефон крепче. Коридор вдруг стал казаться слишком тесным и неуютным. — Ты сам себя угробил, — тихо произнес Каваки. На том конце резко послышался шум, будто что-то упало. — Ах вот как ты заговорил? — голос отца стал громче и злее. — Да если бы не я, ты бы вообще— Каваки резко сбросил звонок. Тишина глухо ударила по затылку. Экран телефона погас в ладони, а внутри осталось только тяжелое, вязкое чувство усталости. Телефонный разговор закончился, а ощущение чужого голоса все еще неприятно дрожало где-то под кожей. Каваки стоял неподвижно, уставившись в погасший экран. В помещении было тихо, только приглушенный шум вентиляции под потолком фоном звенел в ушах. Обычная ночная тишина. Только внутри него все продолжало гудеть. Он медленно провел ладонью по лицу и прикрыл глаза. В груди снова поселилось это мерзкое чувство — будто кто-то вылил туда холодную грязную воду. Даже не злость, что-то хуже. Выгорание, которое давно перестало быть физическим. Иногда Каваки казалось, что его жизнь похожа на бесконечное разгребание чужого мусора. Пьяные звонки, долги, проблемы, чужие ошибки, чужая слабость, чужая зависимость. И все это почему-то снова и снова оказывалось у него в руках. Будто он родился не человеком, а чьей-то последней попыткой что-то исправить. Самое отвратительное — он все еще не мог заставить себя ненавидеть отца окончательно. Каваки очень старался. Правда старался. После каждого сорванного обещания. После каждой пропажи. После каждой просьбы «одолжить немного денег». После каждой ночи, когда приходилось ждать звонка из больницы или полиции. Он убеждал себя: «мне плевать». «это больше не моя проблема». «я ничего ему не должен». Но стоило услышать его голос — хриплый, уставший, жалкий — и внутри снова что-то ломалось. Не любовь. Нет. Скорее болезненная привычка быть рядом с чужим падением. Каваки ненавидел это в себе. Ненавидел собственную слабость. Ненавидел то, как до сих пор дергается сердце от одной мысли, что с этим человеком может что-то случиться. Ненавидел чувство вины за то, что ему хотелось просто исчезнуть и больше никогда не отвечать на звонки. Иногда ему казалось, что он живет только на автомате: учеба, тренировки, студсовет, работа, курсовая, снова учеба. Движение без остановки. Потому что если однажды остановиться по-настоящему — внутри окажется слишком пусто. А в этой пустоте его уже давно никто не ждал. Каваки еще несколько секунд стоял посреди темного коридора, глядя в погасший экран телефона. Внутри неприятно шумело какой-то липкой, выматывающей тяжестью. Будто этот разговор снова вывернул наружу все то, что он старательно запихивал подальше последние годы. Парень медленно выдохнул сквозь зубы и вернулся к комнате. Дверь тихо скрипнула. Сосед все так же спал, отвернувшись к стене и укрывшись одеялом почти с головой. В помещении было душно и слишком тихо. Каваки осторожно прошел внутрь, стараясь не шуметь, на автомате скинул телефон на кровать и присел возле сумки. Пальцы быстро нащупали пачку сигарет. Несколько секунд он просто смотрел на нее в ладони. Потом снова поднялся и вышел. Но в этот раз — не только из комнаты. Общежитие ночью выглядело чужим и почти пустым. Тусклые лампы под потолком, гул старого автомата с напитками в холле, запах дешевого порошка и сырости. Каваки молча спустился по лестнице, натянул капюшон сильнее и вышел на улицу. Холодный ночной воздух ударил в лицо почти болезненно. Во дворе было тихо. Только где-то далеко шумела трасса и изредка проезжали машины. Окна общежития светились редкими желтыми квадратами — кто-то еще не спал, как и он. Брюнет сел на лавочку возле старого фонаря и достал сигарету. Щелчок зажигалки на секунду осветил его уставшее лицо. Первая затяжка обожгла горло. Он медленно выдохнул дым в холодный воздух и опустил взгляд себе под ноги. На душе было мерзко. Не потому что отец снова позвонил. Не потому что просил деньги. К этому Каваки давно привык. Мерзко было от самого себя. От того, что внутри все равно оставалось это тупое чувство вины. Словно он действительно был плохим сыном. Словно обязан помогать человеку, который собственными руками разрушал и себя, и все вокруг. Каваки раздраженно потер мокрые глаза ладонью. Он ведь прекрасно понимал, куда уйдут эти деньги. Не на еду. Не на лекарства. Не на «последний раз». На выпивку. Всегда на выпивку. И все равно внутри что-то болезненно сжималось каждый раз, когда он отказывал. Потому что какая-то часть него до сих пор помнила другого отца. Того, который когда-то смеялся, который мог приготовить завтрак. Который еще смотрел на сына трезвыми глазами. Эти воспоминания уже почти стерлись, поблекли, смешались с запахом сигарет, перегара и больничных коридоров, но избавиться от них окончательно Каваки так и не смог. Он снова затянулся сигаретой и запрокинул голову назад, глядя в темное небо. Иногда ему казалось, что он всю жизнь только и делает, что пытается выбраться из чужой ямы. И самое страшное — чем старше становился Каваки, тем сильнее боялся однажды обнаружить, что сам уже стоит в ней по колено. Сигарета догорела почти до фильтра. Каваки раздраженно потушил её о край металлической урны и еще несколько секунд сидел неподвижно, глядя куда-то перед собой. Ночной воздух стал холоднее, под толстовкой неприятно пробирало кожу, но возвращаться внутрь совсем не хотелось. Только вот сидеть здесь до утра он тоже не мог. Тяжело выдохнув, парень поднялся со скамейки и медленно направился обратно к общежитию. Под подошвами тихо скрипел мелкий гравий. Кампус окончательно затих — даже окна общежития почти все погасли. Сосед все еще спал, иногда недовольно морщась во сне. Каваки молча стянул толстовку и сел на край кровати, опираясь локтями о колени. Сонливость исчезла окончательно. Он провел ладонью по лицу и тихо выругался себе под нос. Спать бесполезно. Каваки потянулся к ноутбуку и открыл его, стараясь не шуметь. Холодный свет экрана ударил по глазам. Несколько секунд он просто смотрел на рабочий стол, пока взгляд сам не зацепился за папку с курсовой. Снова. «Проблемы ресоциализации лиц с зависимостями». Он открыл документ. Страница с материалами медленно загрузилась. Статьи, исследования, сухие научные формулировки. Каваки лениво прокручивал текст вниз, цепляясь взглядом только за отдельные фразы: «семейная деструкция» «психологическая нестабильность детей» «созависимое поведение родственников» Пальцы замерли на тачпаде. Созависимость. Какое отвратительное слово. Он перечитал строчку еще раз. Потом еще. В библиотечных статьях все выглядело слишком просто, слишком стерильно. Будто человеческую жизнь можно разобрать на термины, таблицы и научные выводы. Будто зависимость — это просто болезнь. Будто люди вокруг алкоголика не разваливаются вместе с ним. Каваки раздраженно откинулся назад по привычке, но спиной приземлился на одеяло. Забылся. Он ведь давно понял одну простую вещь: человек с зависимостью почти никогда не тонет один. Он тащит за собой всех остальных. Медленно. Годами. Сначала ты просто волнуешься. Потом начинаешь спасать. Потом — ненавидеть. А потом внезапно замечаешь, что вся твоя жизнь уже давно крутится вокруг чужого падения. И выбраться из этого почти так же сложно. Парень прикрыл глаза и устало потер переносицу. Самое мерзкое — даже сейчас, после всех этих лет, после бессонных ночей, больниц, долгов и лжи — он все равно продолжал отвечать на звонки. Потому что внутри до сих пор жила тупая, почти детская надежда: а вдруг однажды отец действительно позвонит трезвым. Но с каждым годом эта надежда становилась все более жалкой. За окном тихо шумел ночной ветер. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Каваки сел и опустил взгляд обратно в экран. Внезапно понял, что уже несколько минут просто смотрит в одну точку. Усталость навалилась резко и тяжело. Такая, от которой не помогает сон.

***

Утро в общежитии всегда начиналось раньше будильников. Где-то в конце коридора уже хлопали двери душевых. Кто-то торопливо сушил волосы феном, кто-то бегал между комнатами в поисках зарядки от телефона. Из общей кухни доносился запах кофе, поджаренного хлеба и чего-то сладкого. Судя по ароматам, кто-то решил начать день с сырников. За тонкими стенами общежития кипела своя маленькая жизнь. В одной комнате студент отчаянно листал конспект перед зачетом, словно надеялся выучить за двадцать минут то, что игнорировал весь месяц. В другой кто-то громко ругался на будильник. А несколькими этажами выше компания первокурсников, вернувшаяся с гулянки под утро, только сейчас проваливалась в сон. Мир просыпался медленно и лениво. Сарада вернулась из душа с влажными после мытья волосами и полотенцем на плечах. В комнате было тепло. Чочо уже сидела за своим столом перед зеркалом и сосредоточенно красила ресницы. — Ты опять встала раньше всех? — пробормотала она, не отрываясь от своего занятия. — Не могу долго спать. — За последние пару недель девушка уже привыкла к ранним пробуждениям. — Ужасная способность. Сарада лишь тихо усмехнулась и поставила фен на стол. Пока теплый воздух проходился по волосам, она невольно наблюдала за соседкой через зеркало. Чочо красилась с таким вниманием и любовью к процессу, будто создавала произведение искусства. Сама Сарада ограничивалась куда более скромными ритуалами. Высушив волосы, она включила утюжок и начала медленно выпрямлять темные пряди своего каре. Движения были привычными и размеренными. Волосы послушно ложились вдоль плеч, приобретая аккуратный вид. Телефон на столе коротко завибрировал. Сарада тут же перевела взгляд на экран. Сообщение от мамы. «Доброе утро, солнышко. Как спалось?» На губах появилась едва заметная улыбка. Она быстро напечатала: «Все хорошо. Уже собираюсь на пары.» Не прошло и минуты, как пришел ответ: «Не забывай завтракать.» Сарада покачала головой. — Тебя мама проверяет каждые пять минут? — с интересом спросила Чочо. — Не каждые пять. Иногда десять. — Вот это уровень контроля. — Она просто переживает. Следом пришло еще одно уведомление. На этот раз от Сумире. Сарада открыла сообщение и невольно задержалась взглядом на экране. — О, а это кто? — тут же заинтересовалась Чочо. — Сумире Какей. — Подружка? — Мы познакомились недавно. — И что пишет? Сарада еще раз перечитала сообщение. — Сегодня после пар зовет меня в студсовет, уговаривает вступить. Чочо замерла на несколько секунд, после чего медленно опустила кисточку для пудры. — В студсовет? — Угу. — Сарада... — в голосе соседки появилось искреннее сочувствие. — Ты чем-то очень сильно провинилась перед судьбой? — Все настолько плохо? — Намного хуже. Сарада тихо рассмеялась. А за окном университет уже окончательно просыпался навстречу новому дню. В итоге выйти из общежития в одиночестве Сараде так и не позволили. — Нет-нет-нет, даже не думай сбегать без меня, — заявила Чочо, накидывая куртку. — Ты здесь всего ничего живешь. Кто будет помогать тебе ориентироваться? — Я умею пользоваться картами. — А я умею пользоваться мозгом. Идем. Спорить Сарада не стала. Утренний воздух встретил их прохладой и запахом влажного асфальта. На территории кампуса уже было многолюдно: студенты спешили к остановкам, кто-то ехал на велосипеде, а кто-то, как и они, направлялся к метро. По дороге Чочо уверенно свернула к небольшой кофейне у входа на станцию. — Завтрак. — Я завтракала. — Это не считается. Ты съела йогурт. — Возмутилась будущая дизайнер. Через несколько минут девушки уже шли дальше с горячими напитками в руках. Чочо держала большой латте и бумажный пакет с булочкой, а Сарада несла стакан крепкого черного чая и теплый тайяки. — Ты серьезно любишь это? — Чочо с подозрением посмотрела на рыбку из теста. — Очень. — Выглядит мило. — На вкус тоже. — Тогда дай попробовать. — Нет. Моё. — Жадина! Сарада только усмехнулась и откусила еще кусочек. Разговор как-то сам собой начал складываться легче, чем вчера. Они обсуждали преподавателей, общежитие, любимую музыку и школьные годы. Оказалось, что Чочо увлекалась модой и косметикой куда серьезнее, чем Сарада предполагала сначала. — Когда-нибудь открою свой бренд, — уверенно заявила она. — Звучит амбициозно. — А смысл мечтать мелко? Сарада задумчиво кивнула. Ей нравились люди, которые так легко говорили о своих желаниях. Будто не боялись будущего. На платформе метро разговор ненадолго прервался шумом прибывающего поезда, но уже через несколько минут они снова обсуждали все подряд. Чочо рассказывала университетские истории, объясняла, какие преподаватели считаются строгими, а каких студенты обожают. Иногда показывала нужные выходы и корпуса на карте телефона. Сарада ловила себя на мысли, что без соседки чувствовала бы себя здесь гораздо потеряннее. Именно поэтому последние дни она постоянно старалась отблагодарить её хотя бы мелочами. То принесет десерт из кафетерия. То купит второй чай. То захватит завтрак по дороге. Чочо каждый раз принимала это как должное, но Сарада замечала, что соседке приятно. Когда они вышли из метро и направились по университетской аллее, разговор неожиданно свернул к фильмам. — Подожди, только не говори, что ты тоже смотрела «Унесенных призраками» раз двадцать, — вдруг остановилась Чочо. Сарада удивленно моргнула. — Раз двадцать? Скорее раз пятьдесят. — Не может быть. — Может. — Это мой любимый фильм детства! — Мой тоже. Они переглянулись. Несколько секунд стояла тишина. — Ладно, — Чочо ткнула пальцем в плечо соседки. — Это уже серьезно. — Что именно? — Если человеку нравится «Унесенные призраками», значит он автоматически становится немного лучше остальных. — Очень объективный критерий. — Самый объективный! Впервые за долгое время Сарада почувствовала, что улыбается совершенно искренне. Переезд все еще оставался тяжелым. Университет все еще был чужим. Будущее по-прежнему вызывало слишком много вопросов, но рядом шел человек, с которым оказалось неожиданно легко. И этого было достаточно, чтобы утро стало немного теплее. Лекции проходили одна за другой. Сарада старательно записывала материал, выделяла основные тезисы и почти всегда держала внимание на преподавателе. Учиться ей нравилось. Нравилось узнавать новое, разбираться в сложных темах и постепенно складывать разрозненные факты в единую картину. Когда преподаватели задавали вопросы аудитории, она отвечала уверенно и спокойно, не пытаясь привлечь к себе внимание, но и не прячась за чужими спинами. Некоторые одногруппники уже начали оборачиваться в её сторону, если не могли вспомнить нужную дату или термин. Однако удовольствие от самого процесса учебы постоянно сталкивалось с другой мыслью. Сарада все чаще ловила себя на том, что представляет эти же часы на другом факультете. Интересно, как сейчас проходят занятия у журналистов? Разбирают ли они репортажи? Учатся брать интервью? Спорят о громких публикациях? Иногда подобные мысли приходили совершенно неожиданно и оставляли после себя легкую зажатость, похожую на чувство упущенной возможности. Впрочем, наблюдать за людьми ей нравилось не меньше, чем слушать лекции. Один преподаватель постоянно поправлял очки каждые несколько минут и ходил вдоль доски так быстро, будто куда-то опаздывал. Другой никогда не пользовался конспектами и цитировал документы по памяти, вызывая у студентов почти суеверное уважение. Была и молодая преподавательница, которая разговаривала настолько спокойно, что аудитория невольно затихала сама собой. Сарада подмечала такие детали почти машинально. Иногда ей казалось, что она запоминает не только материал, но и самих людей. Их привычки, интонации, жесты, любимые фразы. Она записывала определения, даты и термины, но куда лучше в памяти оставались именно эти мелочи. Возможно, потому что сухие факты рассказывали о мире, а люди — о самих себе. И каждый раз, замечая за собой подобное, Сарада невольно задавалась вопросом: действительно ли международные отношения были её дорогой, или она все еще продолжает смотреть на мир глазами человека, который хотел рассказывать чужие истории. Перемена оказалась на удивление шумной. Стоило преподавателю выйти из аудитории, как студенты тут же оживились. Кто-то потянулся за водой, кто-то собрался в небольшие компании прямо в коридоре, а кто-то поспешил занять очередь к автоматам с напитками. Сарада осталась на своем месте. Она открыла сумку и достала небольшой блокнот в темно-синей обложке. Такие вещи всегда помогали ей собраться с мыслями. Иногда это были короткие заметки по учебе, иногда случайные наблюдения, а иногда — просто мысли, которые не хотелось держать в голове. Пару секунд девушка смотрела на пустую страницу. Затем вывела несколько строк. «На факультете слишком шумно.» Ручка ненадолго замерла. «Но, кажется, я начинаю различать этот шум.» Сарада задумчиво постучала колпачком по краю блокнота. «Чочо знает половину университета. Удивительная соседка.» Следующая строчка появилась почти сразу. «Мне нравится библиотека. В этом месте она по-особенному уютная, все очень тихо занимаются. На днях я уронила одну из книг и какой-то парень помог мне её поднять. Машинально.» От этого признания на душе стало немного неловко. Будто она призналась самой себе в какой-то маленькой слабости. — Так и знала. — Голос прозвучал совсем рядом. Сарада вздрогнула и быстро подняла голову. Возле её парты стояла Сумире. — Что? — растерянно переспросила она. — Ты опять что-то записываешь. Сумире улыбнулась и указала взглядом на блокнот. Сарада машинально закрыла его. — Привычка. — Хорошая привычка. — Почему? Сумире ненадолго задумалась. — Не знаю. Люди обычно не замечают половину того, что происходит вокруг. Сарада невольно посмотрела в окно. Внизу кто-то торопливо перебегал двор университета, придерживая стопку бумаг. Возле лестницы первокурсники фотографировались на память. Кто-то смеялся, кто-то спорил по телефону. — Возможно, — тихо согласилась она. — А возможно, я просто завидую, — добавила Сумире. — Я каждый раз думаю начать вести записи и каждый раз бросаю через неделю. На лице Сарады появилась едва заметная улыбка. Разговор неожиданно оказался приятным. Без неловкости, необходимости подбирать правильные слова. Сумире оперлась бедром о соседнюю парту и чуть прищурилась. — Знаешь, ты вообще не похожа на человека с международных отношений. Сарада удивленно моргнула. — Это еще почему? — Не знаю. — Сумире пожала плечами. — У тебя взгляд какой-то другой. — Другой? — Да. Будто ты больше наблюдаешь за людьми, чем участвуешь в разговорах. Сарада почувствовала легкий укол где-то под ребрами. Странно. Они были знакомы совсем недолго, но почему-то именно Сумире сказала вслух то, чего не замечали многие годы даже самые близкие люди. На несколько секунд повисла тишина. — Ты ведь хотела заниматься чем-то другим? — осторожно спросила Сумире. Сарада опустила взгляд на закрытый блокнот. Пальцы сами собой скользнули по его обложке. — Возможно. — Журналистика? Теперь Сарада действительно удивилась. — Откуда ты знаешь? — Не знаю, — улыбнулась Сумире. — Просто предположила. Где-то в коридоре прозвенел звонок. Студенты начали возвращаться в аудиторию. Какей оттолкнулась от парты и поправила ремень сумки на плече. — Кстати, предложение насчет студсовета все еще в силе. — Ты так просто не сдашься? — Ни за что. — Я подумаю. — Уже прогресс. И прежде чем Сарада успела что-то ответить, девушка весело махнула рукой и растворилась в потоке возвращающихся студентов. А Сарада еще несколько секунд сидела неподвижно. Потом снова открыла блокнот. Немного подумала и дописала внизу страницы: «Сумире слишком хорошо читает людей.» — Точку она поставила чуть сильнее, чем собиралась. Учиха закрывает блокнот, замечает новое сообщение: «Жду тебя после пар :)» И впервые ловит себя на мысли, что не испытывает тревоги перед новым знакомством. Или наоборот испытывает.