Человек.

Выходные у Каваки были редкой вещью. Не потому что их не существовало. Просто большую часть времени он умудрялся забить их какими-нибудь делами раньше, чем успевал заметить. Поэтому небольшой гараж на окраине города давно стал чем-то вроде личной территории, куда не дотягивались ни студсовет, ни дедлайны, ни бесконечные просьбы помочь. Гараж достался ему от дедушки. Старый, местами обшарпанный, с выцветшей вывеской над воротами и запахом масла, металла и древесины, въевшимся в стены за долгие годы. В углу стоял верстак с инструментами, вдоль стены тянулись полки с коробками и запчастями, можно было найти даже старые шахматы, а почти всё свободное пространство занимал старый мотоцикл, над которым Каваки возился уже пару месяцев. Сегодня ворота были открыты настежь. Осенний ветер лениво гонял по асфальту сухие листья. — Ты опять его разобрал? — раздался знакомый голос. Каваки даже голову не поднял. — Нет. — У него колеса отдельно лежат. — И что? — Это называется «разобрал». Боруто уже привычно получил в свою сторону тряпку, которой в него швырнули через плечо. Через несколько минут подтянулись остальные. Шикадай пришел с пакетом еды и напитков. Мицуки с неизменным спокойным выражением лица поздоровался со всеми и задержал внимание на испачканной футболке хозяина гаража. Иноджин сегодня хотел задокументировать абсолютно всё происходящее, появился у него такой странный интерес. Если честно, сам Каваки до сих пор не понимал, как вообще обзавёлся компанией друзей. А выглядела их команда максимально странно. Наверное поэтому они и сошлись. Познакомились они еще в прошлом году. Когда парень поступил в университет, ему было вполне комфортно одному: учёба, баскетбол, студсовет, комната. Этого хватало. А потом появился Боруто. Точнее — буквально врезался в его жизнь. Это произошло в первую неделю нового учебного года. Вечером Каваки как обычно остался после пар в спортивном зале. Баскетбольная площадка почти пустовала. Несколько студентов бросали мяч в кольцо, а кто-то уже собирался домой. Каваки тогда играл один, просто чтобы сбросить накопившееся напряжение. Он даже не заметил, что за ним наблюдают. Первокурсник с яркими светлыми волосами стоял возле трибун и буквально не сводил глаз с площадки. Через десять минут Каваки начал замечать его боковым зрением. Через двадцать — раздражаться. Через тридцать Боруто подошёл сам. — Ты очень круто играешь. — Угу. — Ты давно занимаешься? — Давно. — А можешь показать тот разворот, который сейчас сделал? — Нет. — Почему? — Потому что. Каваки тогда был уверен, что на этом разговор закончится. Не закончился. На следующий день Боруто снова появился в зале. Потом ещё раз. Потом снова. Он приходил как будто между делом — то с бутылкой воды, то просто так, без видимой причины. Садился на край площадки, наблюдал, иногда лениво кидал мяч обратно, если тот катился в его сторону. Потом начал здороваться. Потом задавать вопросы. Потом приносить мяч. Потом просто оставался после тренировок, будто это было самым естественным делом на свете. Каваки не сразу понял, в какой момент это стало привычкой. В какой момент чужое присутствие перестало раздражать так же остро, как раньше. А потом стало слишком поздно делать вид, что этого человека не существует. Самое смешное заключалось в том, что Боруто, казалось, вообще не замечал чужого недовольства. Или замечал — но воспринимал его как что-то несущественное, вроде плохой погоды. Спустя год он уже спокойно называл Каваки своим старшим братом в разговорах с другими людьми. Сам Каваки каждый раз морщился. Но никогда не поправлял. Для Боруто это давно перестало быть шуткой. Каваки никогда не учил его жить, не читал нотаций и не пытался стать примером. Но почему-то именно к нему хотелось приходить с хорошими новостями. Именно ему хотелось показать новую победу или пожаловаться на очередную неудачу. И именно рядом с ним Боруто впервые почувствовал, что старший брат — это не тот, с кем тебя связывает кровь. Шикадай появился чуть позже. Они учатся на одном факультете и постоянно пересекаются в аудиториях. Если Боруто смотрел на Каваки, как на брата, то Шикадай — с интересом исследователя. Он вообще любил наблюдать за людьми. А Каваки оказался интересным объектом для наблюдения. Слишком противоречивым, хмурым, немногословным, постоянно уставшим. Но при этом именно к нему почему-то шли за помощью первокурсники. Именно он задерживался после мероприятий, пока остальные расходились по домам. Именно его чаще всего просили что-то организовать, починить или проверить. Шикадай так и не нашёл ответа на вопрос, почему люди тянутся к Каваки. Возможно, дело было в том, что тот никогда не обещал помочь. Он просто помогал. Без лишних слов, без желания понравиться, без ожидания благодарности. В мире, где большинство людей много говорили о надёжности, Каваки почему-то оказался одним из немногих, кому действительно хотелось доверять. Иноджин появился благодаря Шикадаю. Они дружили ещё с детства. Поэтому знакомство произошло максимально буднично. — Это Каваки. — Угу. — Это Иноджин. — Угу. На этом разговор закончился. Зато позже Иноджин неожиданно увидел старшего совсем с другой стороны. Однажды он зашёл в студсовет поздно вечером, чтобы забрать материалы для стенгазеты. Кабинет был почти пуст и только Каваки сидел за столом и что-то рисовал на черновиках будущего оформления выпускного бала. Не схемы. Не расчёты. Какие-то идеи декораций. Иноджин тогда остановился рядом и несколько секунд молча рассматривал листы. Потом усмехнулся. — А ты вообще-то творческий. — Нет. — Да. С тех пор он так и не изменил своё мнение. Для Иноджина Каваки всегда оставался человеком, который любит создавать больше, чем разрушать. Просто тщательно это скрывает. Иногда ему казалось, что Каваки сам не понимает, сколько в нём мягкости. Он прятал её за хмурым взглядом, колкими ответами и вечной усталостью. Но именно эта скрытая сторона и была самой интересной. Потому что увидеть её удавалось далеко не каждому. С Мицуки всё получилось ещё тише. Несколько студентов университета участвовали в волонтёрской программе и помогали школьникам после уроков. Каваки туда записался одним из первых. Мицуки оказался в той же группе. Первые недели они почти не разговаривали. Но однажды Мицуки заметил, как один из младших школьников расплакался из-за сложного задания. Пока остальные пытались объяснить материал, Каваки просто сел рядом. Спокойно, без раздражения или давления. И почти час помогал мальчику разобраться. Потом ещё одному ребёнку. Потом ещё. Удивительно терпеливо. Удивительно внимательно. Словно для него это действительно было важно. Мицуки наблюдал за этим со стороны и впервые понял, что большинство людей замечают в Каваки только его резкость. Дети же почему-то всегда видели что-то другое. Они без страха садились рядом, тянули его за рукав и рассказывали о своих проблемах, словно интуитивно понимали то, что взрослые часто упускали из виду. Забавно, но каждый из них видел Каваки по-своему. Для Боруто он был старшим братом. Для Шикадая — человеком, на которого можно положиться. Для Иноджина — творцом, тщательно скрывающим это от окружающих. Для Мицуки — человеком, чьи поступки всегда говорили громче слов. Сам Каваки, наверное, закатил бы глаза, услышав хоть одну из этих характеристик. Но это ничего не меняло. Потому что для всех четверых он давно стал кем-то гораздо большим, чем просто знакомым из университета. Но каким бы разным ни было их отношение к нему, результат всегда оказывался одинаковым. Рано или поздно все дороги почему-то приводили в этот старый гараж. Сначала пришёл Боруто. Потом пришёл Шикадай. Он же привёл Иноджина. Потом появился Мицуки. И теперь почти каждые выходные они сидели среди инструментов, старого мотоцикла и запаха машинного масла. Они пили пиво. Спорили. Играли в шахматы, где Боруто почти всегда делал слишком поспешные ходы и всё равно умудрялся радоваться, будто это не имело значения. Смеялись — иногда громко, иногда почти без причины, просто потому что вечер вдруг складывался так, как не должен был складываться ничей вечер с Каваки. Он временами ловил себя на странной мысли. Когда-то он был уверен, что ему вполне комфортно одному. Что тишина — это нормально, что отсутствие людей рядом — это не потеря, а порядок вещей. Теперь же тишина в гараже начинала казаться непривычной именно тогда, когда друзей рядом не было — Напоминаю, — сообщил Боруто, устраиваясь на старом диване, — я до сих пор считаю, что эта развалюха никогда не заведется. — Напоминаю, — отозвался Каваки, затягивая гайку, — тебя никто не спрашивал. — Видал? — Видал. — Фыркнул Шикадай. — Грубо. — Он тебе еще мягко отвечает. — Спасибо за поддержку, Иноджин. — Обращайся. Несколько минут в гараже стоял привычный гул голосов. Боруто в очередной раз спорил с Шикадаем о чём-то настолько бессмысленном, что смысл разговора потерялся ещё минут пять назад. Иноджин показывал новые фотографии для университетской стенгазеты и возмущался тем, что никто не ценит настоящее искусство. Мицуки спокойно пил чай из термоса и время от времени вставлял короткие комментарии, от которых почему-то становилось только смешнее. Каваки почти не участвовал в разговоре. Возился с инструментами, перебирал детали на верстаке, убирал то, что никто бы не заметил. Иногда ему задавали вопрос. Иногда просили что-нибудь передать. Иногда просто продолжали говорить, даже если он ничего не отвечал. И, наверное, именно это нравилось ему больше всего. Рядом с ними не нужно было подбирать правильные слова. Не нужно было производить впечатление. Не нужно было постоянно доказывать, что он заслуживает находиться здесь. Можно было просто сидеть в своём гараже, слушать чужую болтовню и знать, что никто не ждёт от него ничего большего. Странное чувство. Теперь же такие вечера стали частью чего-то, без чего неделя ощущалась неправильной. В какой-то момент Иноджин вдруг вскочил со своего места. — Не двигайся. — Нет. — Поздно. Телефон уже оказался направлен в сторону Каваки. — Иноджин. Повторять не буду. — Искусство требует жертв, извиняй. — Я сейчас тебя этим мотоциклом перееду. — Отлично. Будет атмосферный кадр. Щелк. Еще один снимок. Щелк. Каваки закатил глаза, вытер испачканную в машинном масле ладонь о тряпку и, неожиданно поднял руку, показывая "козу". Вид у него при этом оставался абсолютно невозмутимым. — О нет, он начал позировать, — тут же простонал Боруто. — Это хуже, чем я думал, — согласился Шикадай. Потом первым заржал Боруто. За ним Шикадай. Следом Иноджин, едва не уронивший телефон. — Всё! Всё! — выдавил он сквозь смех. — Это пойдет в историю. — Удаляй. — Никогда. Фотограф тут же спрятал телефон за спину и на всякий случай отошел подальше. — Никогда. Каваки только покачал головой. Но уголок его губ всё равно едва заметно дрогнул. Ближе к вечеру на верстаке появилась шахматная доска. Традиция была старой и неизменной. Боруто снова сел играть против Шикадая. И снова проиграл. — Да как... Снова?! — Систематически, — лениво ответил Шикадай. — Ты даже не думаешь над ходами. — Думаю. — Врёшь. — Мне просто лень показывать процесс. Шикадай лениво переставил фигуру. — Мат. — Ненавижу шахматы. — Запишу это рядом с предыдущими двадцатью случаями, — невозмутимо заметил Шикадай. Мицуки тихо усмехнулся. Боруто несколько секунд смотрел на доску так, словно надеялся, что ситуация каким-то образом сама измениться в его сторону. — Каваки, скажи ему. — Ты сам виноват. — Предатель. — Громко сказал парень и тут же звонко залился смехом. Каваки сидел на старом табурете возле друзей и наблюдал за этим с привычным спокойствием. Споры, подколы, недовольное ворчание Боруто после очередного поражения — всё это давно стало частью их вечеров. За спиной негромко играло радио. В гараже пахло машинным маслом, чаем и холодным осенним воздухом, который время от времени пробирался внутрь через приоткрытые ворота. Боруто продолжал возмущаться. Шикадай выглядел так, словно давно привык к этим возмущениям. Иноджин смеялся. Мицуки молчаливо составлял компанию. Совершенно не похоже на ту жизнь, к которой он когда-то привык. Каваки перевёл взгляд с шахматной доски на друзей и неожиданно поймал себя на мысли, что уже не помнит, когда этот гараж перестал принадлежать только ему.

***

Последние дни перед фестивалем выдались настолько суматошными, что Каваки начал путаться в днях недели. Университет постепенно менялся буквально на глазах. Каждый раз, проходя через двор, он замечал что-то новое. То появлялась ещё одна палатка, то кто-то устанавливал деревянные стенды, то над аллеями натягивали очередные гирлянды. Казалось, весь кампус внезапно решил, что ближайшие выходные — самое важное событие года. Каваки стоял на небольшой стремянке возле сцены и затягивал крепление одного из прожекторов. Металл неприятно холодил пальцы. Где-то рядом стучали молотком, чуть дальше двигали столы, а из колонок доносились обрывки музыки с очередной репетиции. — Чуть правее. — Так? — Нет. Моё правее. — А нормальное правее есть? Снизу раздалось несколько смешков. Каваки закатил глаза и всё-таки подвинул прожектор ещё на пару сантиметров. — Теперь нормально? — Теперь нормально. — Слава богу. Он спрыгнул со стремянки и машинально потёр шею. Последние несколько дней всё тело немного ныло от постоянной беготни, но, если честно, настроение у него было на удивление неплохим. Возможно потому, что конец наконец-то был виден. Ещё немного. Всего пара дней, а потом всё это закончится. Хотя кого он обманывает. После фестиваля наверняка начнётся уборка, отчёты и ещё какая-нибудь ерунда. Но это будут проблемы будущего Каваки. Нынешний Каваки предпочитал о них не думать. Он медленно прошёлся вдоль сцены, оглядывая результат чужой работы. Вдоль дорожек выстроились небольшие деревянные ларьки. В одних собирались продавать выпечку, в других напитки, где-то уже выставляли украшения ручной работы, брелоки, открытки и всякую мелочь, которую студенты мастерили несколько недель подряд. Несколько первокурсников сидели прямо на асфальте и раскрашивали большую вывеску для фестиваля. Судя по количеству краски на их одежде, часть работы они выполнили на себе. — Это должно быть солнце? — Это кленовый лист. — Тогда почему он выглядит как картошка? — Отстань. Каваки усмехнулся и пошёл дальше. На самом деле фестиваль нравился ему ещё с первого курса. Не подготовка. Подготовка была кошмаром. Не бесконечные собрания. Не дедлайны. Не студенты, которые вспоминали о своих обязанностях за день до мероприятия. Возможно потому, что здесь всегда был виден результат. Все эти недели беготни, споров и недосыпа вдруг превращались во что-то настоящее. Во что-то, что существовало не только в списках задач и бесконечных чатах студсовета. Сам фестиваль. Эти два дня, ради которых все носились несколько недель подряд. Когда университет переставал быть просто местом, куда люди приходят на пары. Когда даже самые тихие студенты вдруг начинали участвовать в жизни кампуса. Когда во дворе становилось шумно, людно и как-то по-хорошему живо. Каваки никогда бы не признался в этом вслух кому-либо. Особенно Боруто. Тот потом до конца жизни припоминал бы ему подобную сентиментальность. Но ему действительно нравилось всё это. Видеть результат. Особенно видеть, как люди радуются вещам, в которые он тоже вложил немного своего времени. Пусть даже со стороны это выглядело как несколько прикрученных прожекторов или собранная сцена. Хотел он того или нет, атмосфера постепенно затягивала даже его. Люди вокруг были уставшими. Кто-то не высыпался уже неделю. Кто-то ругался из-за дедлайнов. Кто-то носился с папками так, словно от них зависела судьба страны. Но при этом почти все выглядели довольными. Странно довольными. Пока ему не выдали ещё какую-нибудь задачу. Работы всё ещё оставалось много. Нужно было проверить свет. Потом закончить со сценой. Потом разобраться с микрофонами. Потом помочь перенести столы. Потом ещё что-нибудь обязательно сломается. Но пока всё шло даже лучше, чем он ожидал. А это уже было хорошим знаком. К семи часам вечера во дворе ещё кипела жизнь, но уже не такая шумная, как днём. Людей становилось меньше, разговоры тише, а в воздухе всё сильнее чувствовалась вечерняя прохлада. Каваки всё ещё был занят. За этот вечер он успел помочь перенести часть декораций, проверить крепления на сцене, разобраться с очередным внезапно появившимся проводом и несколько раз сходить за инструментами для людей, которые постоянно их где-то оставляли. К девяти вечера он уже начинал чувствовать приятную тяжесть в плечах. Не ту усталость, которая раздражает обычно. Другую. Когда весь день что-то делал и теперь организм просто напоминает об этом ноющими мышцами. На сцене оставались последние репетиции. Доносились обрывки музыки, кто-то прогонял танцевальный номер, а возле кулис спорили о том, куда лучше поставить декорации. Каваки сидел на краю сцены, лениво наблюдая за происходящим. Репетиции подходили к концу, ребята собирали аппаратуру, кто-то спорил о декорациях. Допив воду, он спрыгнул со сцены и направился к палаткам студсовета. Когда Сумире нашлась, она стояла между двумя палатками с планшетом в руках и выглядела так, словно одновременно пыталась решить пять разных проблем. Один волонтёр что-то спрашивал у неё про расписание, второй держал коробку с украшениями, а телефон продолжал вибрировать каждые несколько секунд. Уставшая, растрепанная, с папкой документов под мышкой. — Ты ещё живой? — Пока да. — Хорошо. — А ты? Девушка задумалась. — Не уверена. Он коротко усмехнулся. — Иди домой. — Не могу. — Почему? — Потому что если я уйду, всё это.. — Никуда не денется. — Это ты так думаешь. — Это я знаю. Сумире посмотрела на него несколько секунд, после чего всё-таки улыбнулась. — Ладно. Но ты тоже долго не задерживайся. — Посмотрим. На самом деле оба прекрасно понимали, что он задержится. Как обычно. Сумире ушла, а Каваки проводил взглядом Боруто, который уже второй раз за последние десять минут прошёл мимо палатки студсовета. — Ты её ищешь? — спросил Каваки. — Кого? — Сумире. — Я никого не ищу. — Угу. — Я серьёзно. — Тогда почему ты уже третий круг вокруг этих палаток наматываешь? Боруто замолчал. — Это совпадение. — Конечно. — И вообще, мне нужна была информация. — Настолько срочно, что ты двадцать минут искал одного человека? Боруто что-то недовольно пробормотал и, решив не продолжать этот разговор, быстро затерялся среди студентов. Каваки только усмехнулся. Минут через пять тот бы всё равно нашёл Сумире. Кажется, сегодня он снова уйдёт последним. Впрочем, ничего нового. И, если честно, его это устраивало. Когда шум постепенно стихал и можно было наконец увидеть всё целиком — сцену, палатки, гирлянды и результат нескольких недель работы. Голоса постепенно стихали. Кто-то прощался у выхода, кто-то ещё собирал реквизит, но зал уже стремительно пустел. То самое место, которое весь день гудело как улей, медленно возвращалось к привычной тишине. Прожекторы погасли один за другим, музыка стихла. Только где-то в глубине сцены ещё слышались шаги людей, которые заканчивали собирать реквизит. Каваки поднялся со своего места и потянулся. Позвонки тихо хрустнули. Впереди оставалась ещё одна обязанность. Закрыть зал. Почему-то эта задача последние два года почти всегда доставалась именно ему. Не то чтобы он жаловался. Просто никто больше не хотел возиться с проверкой оборудования, дверей и света. Огромное пространство казалось непривычно тихим. Только тусклый дежурный свет падал на сцену и первые ряды. Каваки на секунду остановился посреди прохода. Странно. Ещё несколько часов назад здесь было человек пятьдесят. Теперь остался только он. В такие моменты особенно чувствовалось, насколько огромным был зал. Он нахмурился, проходя к сцене. Светлый прямоугольник экрана выделялся среди полумрака слишком заметно. Каваки направился туда и чем ближе он подходил, тем отчётливее видел знакомую фигуру. Тёмные волосы, наушники и ноутбук, возле которого лежала целая стопка тетрадей. Сарада. Парень невольно посмотрел на часы. Почти половина одиннадцатого. — Ты ещё здесь? — В руке он крутил связку ключей. — Время вообще видела? Голос прозвучал неожиданно громко в пустом зале. Девушка вздрогнула и подняла голову от экрана. — А который час? Сарада перевела взгляд на часы в углу экрана. И только после этого заметно поморщилась. — Поздний. Закругляйся. — Уже ухожу. Она быстро начала собирать вещи. Убрала ноутбук в сумку, закрыла папки, допила давно остывший чай. Пока девушка возилась с ремнём сумки, Каваки молча прошёл по залу, проверяя ряды кресел. Поднял забытый кем-то блокнот. Выключил ещё несколько прожекторов. Проверил кулисы. Вдруг там тоже кто-то потерялся во времени? Только сейчас Сарада вдруг поняла, что он не просто закрывает зал. Он действительно проверяет всё. Каждый вечер, наверное. Они вышли в коридор вместе. Почти весь корпус уже погрузился в тишину. Свет горел только возле лестниц и аварийных выходов. За окнами давно стемнело. По пути к главному входу им встретился охранник. Пожилой мужчина приветливо кивнул: — Опять последний? — Получается. — Каваки пожал плечами. — Когда-нибудь ты всё-таки уйдёшь домой пораньше. — Маловероятно. Охранник только рассмеялся. Словно слышал этот ответ уже сотню раз. Сарада невольно покосилась на идущего рядом парня. За последние недели она успела увидеть десятки подобных мелочей. Людей, которые просили его о помощи. Людей, которые беспокоились о нём. Людей, которые явно уважали его. Сам Каваки при этом выглядел человеком, который предпочёл бы спокойно остаться где-нибудь в стороне от всего мира. Но почему-то именно вокруг него постоянно собирались люди. Странно.