Человек.

Прошло несколько дней.

Ноябрь медленно приближался к концу. Снег уже не таял к вечеру, оставаясь лежать вдоль тротуаров грязноватыми сугробами, а холод всё чаще пробирался под куртку даже во время коротких переходов между корпусами университета. Студенты начинали говорить о сессии чаще, чем о погоде. Кто-то нервничал заранее, кто-то делал вид, что ещё полно времени. Впрочем, большинство просто продолжало жить так, словно декабрь никогда не наступит. После занятий они по привычке заняли столик в небольшой раменной недалеко от кампуса. Внутри было шумно и тепло. Запотевшие окна скрывали улицу, а воздух пах бульоном, специями и жареным мясом. За соседними столиками сидели такие же студенты, обсуждая экзамены, преподавателей и бесконечные университетские слухи. Кто-то смеялся слишком громко. Где-то звенела посуда. Всё вокруг казалось удивительно обычным. Каваки нравились такие моменты. Он редко признавался в этом даже самому себе, но за последние годы успел привыкнуть к подобным вещам. К шуму друзей за столом. К дурацким спорам. К обедам после пар. Когда-то всё это казалось чужим и ненужным. Теперь же подобные дни стали частью его жизни настолько естественно, что он почти перестал их замечать. — Нет, я серьёзно, — возмущался Боруто, размахивая палочками. — Если преподаватель задаёт эссе на двадцать страниц, он обязан хотя бы объяснить, зачем ему двадцать страниц. — Чтобы ты страдал, — невозмутимо ответил Мицуки. — Спасибо за поддержку. — Всегда пожалуйста. За столом раздался смех. Каваки покачал головой и сделал глоток бульона. Горячий, немного острый вкус приятно согревал после улицы. В последнее время он всё чаще ловил себя на том, что чувствует себя рядом с друзьями удивительно спокойно. Без необходимости следить за каждым словом. Без ожидания подвоха. Просто спокойно. Наверное, именно так и выглядела нормальная жизнь. Мысль была странной. Иногда Каваки всё ещё чувствовал себя человеком, который случайно оказался среди всего этого. Среди друзей, университета, совместных обедов и планов на будущее. Словно однажды кто-то по ошибке вписал его в чужую историю, а он так и не нашёл момент, чтобы уйти. — Кстати, — вдруг вспомнил Мицуки, поднимая голову от миски. — В центр собираешься на этой неделе? Каваки кивнул. — Как обычно. — Я тоже хотел зайти. — Дети будут рады. — Или разочарованы. — Скорее второе. — Жестоко. Уголок губ Каваки дрогнул. Разговор о центре всегда почему-то вызывал у него другое настроение. Более лёгкое. Перед глазами сами собой всплывали рисунки, детские голоса и бесконечные истории про драконов. В памяти даже всплыл тот самый мальчишка, который наверняка уже придумал новую нелепую способность для своего чудовища. — Кстати, — произнёс он прежде, чем успел задуматься. — Студсовет хочет устроить там рождественские праздники. Мицуки поднял взгляд. — Серьёзно? — Угу. — Это неплохо. — Да. Каваки снова принялся за рамен. Разговор вроде бы должен был закончиться на этом. Но почему-то не закончился. — Они недавно приезжали в центр, — добавил он. Мицуки продолжал смотреть на него с тем самым выражением лица, которое всегда раздражало Каваки. Слишком внимательным. — И? — И ничего. — Очень информативно. Каваки закатил глаза. — Сарада была с ними. Слова вырвались настолько естественно, что он осознал их только после того, как произнёс. На секунду за столом повисла странная пауза. Небольшая. Почти незаметная. Но достаточная, чтобы Каваки мысленно выругался. Потому что именно сейчас до него дошло: никто не спрашивал про Сараду. Вообще никто. Разговор был о студсовете. О празднике. О центре. Но почему-то он сам решил уточнить именно это. — Ага, — протянул Мицуки. Только и всего. Одно короткое слово. Но Каваки слишком хорошо знал друга. Этого было достаточно. — Даже не начинай. — Я ничего не сказал. — Именно. Мицуки усмехнулся и вернулся к обеду. К счастью, тему сменил Боруто, немедленно переключив внимание на какую-то новую университетскую драму. Разговор снова наполнился шутками, спорами и смехом. Через несколько минут все уже обсуждали что-то совершенно другое. Только Каваки почему-то ещё какое-то время вспоминал тот день в центре. Не сам праздник или администрацию. Сараду. Вернее, не её даже. А то, как она сидела на полу среди детей и абсолютно серьёзно обсуждала устройство драконьих лазеров. От воспоминания неожиданно захотелось усмехнуться. Странная. В университете она постоянно выглядела человеком, который контролирует всё вокруг. Собранная. Уверенная. Немного упрямая. Из тех людей, которые всегда знают, что делать дальше. В центре всё было иначе. Слушала их бесконечные истории так внимательно, словно ничего важнее в мире не существовало. И почему-то именно это воспоминание упрямо не хотело исчезать из головы. Каваки раздражённо сделал ещё один глоток бульона. Наверное, всё дело было в неожиданности. Да. Именно в этом. Он просто увидел человека с другой стороны. Ничего больше. Абсолютно ничего. Поэтому мысль о Сараде почему-то снова вернулась спустя несколько минут. И вот это уже начинало немного раздражать. Разговор за столом давно свернул куда-то в сторону преподавателей и предстоящей сессии. Снова. Боруто эмоционально рассказывал очередную историю с практического занятия, Мицуки время от времени вставлял короткие комментарии. Каваки слушал вполуха, лениво помешивая ложкой остатки бульона в миске. В раменной было тепло и шумно. За окнами медленно темнело, а внутри пахло специями, горячим бульоном и свежим хлебом. Впервые за несколько дней он чувствовал себя по-настоящему спокойно. Телефон завибрировал прямо возле его локтя. Каваки машинально опустил взгляд на экран и тут же замер. Имя отца вспыхнуло на дисплее всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Внутри мгновенно поднялось знакомое чувство усталости — старое, тяжёлое, давно въевшееся куда-то под кожу. Даже не злость. Не раздражение. Просто ощущение человека, который слишком хорошо знает, чем обычно заканчиваются подобные звонки. Кажется, остальные тоже успели заметить имя на экране. Боруто на секунду запнулся посреди предложения, а Мицуки отвёл взгляд в сторону окна. Никто ничего не сказал. Никто не стал задавать вопросов. Разговор просто на мгновение споткнулся, а потом продолжился дальше, словно ничего не произошло. Именно за это Каваки был благодарен друзьям больше всего. Телефон продолжал вибрировать ещё несколько секунд. Каваки смотрел на экран, не двигаясь, словно надеялся, что вызов исчезнет сам собой. Потом просто перевернул телефон экраном вниз и сделал глоток остывающего чая. Горячий напиток неожиданно показался безвкусным. Где-то рядом снова засмеялся Боруто, за соседним столиком громко звякнула посуда, а из динамиков под потолком продолжала играть музыка. Жизнь вокруг шла своим чередом. Несколько минут ничего не происходило. Разговор постепенно вернулся в привычное русло, и Каваки даже начал думать, что на этом всё закончится. Возможно, отец снова напился. Возможно, ему понадобились деньги. Возможно, очередная проблема, которую тот вполне мог решить самостоятельно. Подобные звонки случались раньше десятки раз. Он давно перестал реагировать на них так, как реагировал в детстве. Когда телефон снова коротко завибрировал, Каваки даже не хотел смотреть. Однако что-то всё же заставило его взять устройство в руки. Экран загорелся, показывая новое сообщение. Всего одна строчка. Несколько коротких слов. «Попал в больницу. Мне нужна помощь». На мгновение мир словно потерял звук. Каваки смотрел на сообщение и перечитывал его снова и снова, будто слова могли измениться. Но они не менялись. Всё те же буквы. Всё тот же смысл. Где-то рядом продолжали разговаривать друзья, кто-то смеялся, официант принимал заказ у соседнего столика, но все эти звуки вдруг отдалились, превратившись в неразборчивый шум. Что-то тяжело провалилось куда-то под рёбра. Сообщение вспыхнуло на экране холодным светом, что-то внутри неприятно дрогнуло. Будто кто-то нащупал старую трещину, о существовании которой Каваки почти успел забыть, и с силой надавил прямо на неё. Она никуда не исчезала. Просто обычно была спрятана глубоко внутри. До этого момента. Каваки перестал понимать, о чём говорят окружающие. Перестал замечать запах еды, тепло помещения и людей вокруг. Перед глазами оставался только экран телефона и несколько слов, от которых внутри уже начинала подниматься знакомая буря. Он ненавидел это чувство. Ненавидел то, как прошлое всегда возвращалось без предупреждения. Стоило появиться имени отца — и где-то в глубине памяти оживали старые воспоминания, которые он предпочёл бы никогда больше не видеть. Старый дом. Запах дешёвого алкоголя. Громкие шаги в коридоре. Напряжённое ожидание очередного плохого вечера. Прошло столько лет, а достаточно было одного сообщения, чтобы всё это снова оказалось рядом. Каваки медленно опустил телефон на стол. Пальцы почему-то стали холодными. Несколько месяцев отец не появлялся в его жизни, и этого времени хватило, чтобы поверить в спокойствие. Поверить, что на этот раз всё действительно закончилось. Теперь эта иллюзия рассыпалась прямо у него на глазах. А буря внутри только начинала набирать силу. Сообщение продолжало светиться на экране телефона. Каваки смотрел на него уже несколько секунд, но слова всё равно не менялись. Всего одна строчка, несколько коротких слов, а внутри будто что-то резко оборвалось. Он медленно заблокировал экран и положил телефон рядом с чашкой чая. Движение получилось удивительно спокойным. Настолько спокойным, что со стороны никто бы ничего не заметил. Боруто по-прежнему спорил о преподавателях, Мицуки спокойно доедал рамен, а за соседним столиком кто-то слишком громко смеялся. Ещё несколько минут назад Каваки чувствовал себя частью всего этого. Сейчас между ним и остальным миром словно появилась невидимая стена. Он слышал голоса друзей, но почти не понимал, о чём они говорят. Телефон больше не вибрировал, однако сообщение никуда не исчезло. Оно будто продолжало существовать где-то на краю сознания, возвращаясь снова и снова. Попал в больницу. Мне нужна помощь. Каваки знал этот сценарий слишком хорошо. Сначала появлялась проблема, потом звонок или сообщение, а затем ему снова приходилось разгребать последствия чужих решений. От одной этой мысли захотелось закрыть глаза и просто не принимать никаких решений ещё хотя бы несколько минут. Он сделал глоток чая и неожиданно понял, что не чувствует вкуса. Взгляд остановился где-то на столе, но перед глазами почему-то всплывали совсем другие дни. Учеба в архиве, тренировки, посиделки в гараже... Всего несколько дней назад эти воспоминания вызывали лёгкую улыбку. Теперь они казались чем-то бесконечно далёким. Каваки вдруг поймал себя на неприятной мысли. Он уже знал, чем всё закончится. Мог сколько угодно злиться, игнорировать звонки или убеждать себя, что это больше не его проблема. Мог напоминать себе всё, что отец сделал за эти годы. Но где-то глубоко внутри он уже понимал, что в итоге всё равно поедет. И именно это бесило сильнее всего. Иногда ему казалось, что отец давно превратился в ржавый якорь. Тяжёлый, бесполезный. Оставшийся где-то на дне прошлого. Каваки изо всех сил пытался уплыть дальше, строил новую жизнь, находил друзей, учился жить без постоянного ожидания беды. Но стоило натянуться старой цепи — и прошлое снова тянуло его назад. — Каваки? Он поднял голову не сразу. Кажется, его позвали уже второй раз. За столом воцарилась короткая тишина, а друзья смотрели на него чуть внимательнее обычного. Боруто нахмурился, словно пытался понять, где именно Каваки потерял нить разговора. Сам Каваки понятия не имел, о чём они говорили последние несколько минут. Мысли всё ещё крутились вокруг сообщения в телефоне. — Ты нас слушаешь? — спросил Боруто. Каваки несколько секунд молча смотрел на друзей. На почти пустые миски с раменом. На чашки с чаем. На обычный студенческий вечер, который ещё совсем недавно был таким простым и понятным. Потом медленно выдохнул и поднялся из-за стола. Сердце почему-то билось быстрее обычного. — Мне нужно идти. Боруто удивлённо моргнул, он уже открыл рот, собираясь спросить что-то ещё, но первым заговорил Мицуки. Его голос, как всегда, звучал спокойно и ровно. — Всё нормально? Вопрос был простым. Без давления, без любопытства и без жалости. Но ответить оказалось неожиданно трудно. Каваки задержал взгляд на друге всего на секунду, а потом коротко кивнул. — Да. Это была ложь. Они оба это знали. Но Мицуки ничего не сказал. И за это Каваки был благодарен больше, чем смог бы когда-нибудь признать вслух. Выйдя из раменной он почти сразу после того, как попрощался с друзьями. Тёплый воздух помещения остался за спиной, и ноябрьский холод тут же ударил в лицо. Он сунул руки в карманы куртки и быстро зашагал вдоль улицы, не особенно выбирая направление. Вечерний город жил своей жизнью: мимо проезжали машины, у переходов собирались люди, над дорогой горели фонари. Обычно такие вещи помогали отвлечься, но сейчас он почти ничего не замечал. Телефон в кармане словно стал тяжелее, чем был несколько минут назад. Сообщение продолжало крутиться в голове, как заевшая пластинка. Всего несколько слов, а ощущение было такое, будто кто-то снова распахнул дверь в прошлое, которую он так старательно держал закрытой. Каваки зло выдохнул и ускорил шаг. Нет. В этот раз всё будет иначе. Он не обязан бросать всё по первому звонку. Не обязан снова разгребать последствия чужих поступков. В конце концов, это взрослый человек. Пусть хоть раз сам разбирается со своими проблемами. От этой мысли стало легче ровно на несколько секунд. Потом в голове тут же всплыли десятки других вопросов. А если всё серьёзно? А если действительно больница? А если на этот раз всё хуже, чем обычно? Каваки поморщился и резко провёл ладонью по лицу. Он ненавидел это. Ненавидел то, как легко отец умудрялся добраться до него даже после месяцев молчания. Он свернул на другую улицу, даже не заметив этого. Ноги сами несли вперёд, пока мысли кружились по одному и тому же кругу. Не поеду. Эта фраза звучала в голове уверенно и твёрдо. Почти убедительно. Он повторил её снова. Потом ещё раз. И с каждым разом она почему-то начинала звучать всё менее правдоподобно. Следующего последнего раза никогда не существовало. На светофоре загорелся красный. Люди вокруг остановились, ожидая разрешающего сигнала, а Каваки продолжал смотреть куда-то перед собой. Он вдруг вспомнил, сколько раз за последние годы говорил себе одно и то же. Что больше не позволит втягивать себя в это. Что не станет приезжать по первому требованию. Что отец давно перестал быть его проблемой. Светофор сменился на зелёный. Толпа двинулась вперёд. Каваки пошёл вместе с ней, даже не заметив этого. Где-то рядом громко смеялись школьники, впереди женщина разговаривала по телефону, а возле остановки кто-то покупал кофе навынос. Обычный вечер. Самый обычный. И только внутри всё постепенно скручивалось в тугой узел. Он прекрасно понимал, что злится не только на отца. Часть этой злости всегда доставалась ему самому. За то, что не мог окончательно вычеркнуть этого человека из своей жизни. За то, что снова переживал. За то, что вообще остановился прочитать это сообщение вместо того, чтобы сразу удалить его. Иногда Каваки казалось, что в мире нет человека глупее него самого. Любой другой давно бы развернулся и ушёл. Но он не был любым другим. И это бесило сильнее всего. Каваки остановился возле автобусной остановки и наконец достал телефон. Экран тут же загорелся. Сообщение всё ещё было там. Такое же короткое. Такое же мерзкое. Он смотрел на него несколько секунд, потом заблокировал экран и сунул телефон обратно в карман. Не поеду. Мысль прозвучала привычно. Только на этот раз он уже знал, что врёт сам себе. Потому что где-то глубоко внутри решение было принято ещё в тот момент, когда он увидел имя отца на экране. Неважно, сколько ещё времени он потратит на злость. Неважно, сколько раз повторит себе, что это не его ответственность. Неважно, насколько сильно ему хотелось развернуться и уйти. Если отец действительно лежал в больнице, Каваки всё равно поедет. И от осознания этого становилось неожиданно тошно. Не потому что он переживал за отца. Не потому что любил его. А потому что снова чувствовал себя тем самым ребёнком, который всю жизнь вынужден был быть взрослее единственного взрослого в доме. И сколько бы лет ни прошло, кажется, эта часть его так никуда и не исчезла. Несколько минут Каваки просто стоял возле остановки, глядя на поток машин перед собой. Ветер бросал в лицо мелкий снег, прохожие торопились по своим делам, а он всё никак не мог заставить себя сдвинуться с места. В какой-то момент телефон снова оказался у него в руках. Большой палец машинально скользнул по экрану, открывая список контактов. Наверное, впервые за долгое время он сам не знал, что именно собирается сделать. Боруто. Шикадай. Иноджин. Мицуки. Сумире. Отец. Каваки пролистнул дальше. Врнулся обратно. Снова. Боруто. Шикадай. Иноджин. Мицуки. Сумире. Отец. Он сам не понимал, что ищет. Совета? Помощи? Причину не ехать? Или человека, который просто позволит ему несколько минут не думать в одиночку. Палец завис над именем Мицуки, но Каваки почти сразу убрал руку. Мицуки слишком хорошо его знал. Слишком быстро понял бы, что происходит. А сейчас ему почему-то не хотелось ничего объяснять. Он снова пролистнул список. Боруто начал бы задавать вопросы. Иноджин попытался бы разрядить обстановку шуткой. От одной мысли об этом Каваки почувствовал новую волну усталости. Сейчас ему не нужны были советы или попытки его успокоить. Не нужен был человек, который станет искать правильные слова. Поэтому он нажал на имя Шикадая. Гудок. Второй. Третий. — Ага? — Шикадай ответил почти сразу. Каваки неожиданно понял, что совершенно не знает, что говорить дальше. Несколько секунд в трубке стояла тишина. Он слышал какой-то далёкий шум на фоне, чужие голоса и ветер. Кажется, Шикадай тоже куда-то шёл после занятий. Но тот не торопил его. Не спрашивал ничего сразу. Просто ждал. — Каваки? Снова молчание. — Всё нормально? В голосе Шикадая впервые прозвучало что-то похожее на тревогу. Каваки опустил взгляд на мокрый асфальт под ногами. — Нет. Ответ вышел тихим. Настолько тихим, что он сам едва его услышал. После этого снова повисла тишина. Другая бы она показалась неловкой. Большинство людей начинают заполнять такие паузы словами почти автоматически. Но Шикадай никогда не был большинством. Он не начал расспрашивать. Не полез в душу. Не попытался вытянуть признание силой. Просто остался на линии. Это заставляло Каваки говорить дальше. — Он снова объявился. Шикадай тяжело выдохнул. — Отец? — Угу. — Что на этот раз? Каваки достал телефон из кармана и на секунду посмотрел на сообщение, хотя уже знал его наизусть. — Говорит, в больнице. Последовало короткое молчание. — А ты где сейчас? — Возле остановки. — Собираешься ехать? Вопрос прозвучал спокойно. Без давления. Просто вопрос. Каваки усмехнулся. Глухо и безрадостно. — Нет. Шикадай ничего не ответил. Только где-то на фоне проехала машина. Парень подождал несколько секунд. Потом ещё несколько. И неожиданно почувствовал раздражение. — Ну? — Что ну? — Обычно в этот момент люди что-то говорят. — Например? — Не знаю. Что я должен поехать. Или не должен. Или ещё какую-нибудь мудрую хрень. Шикадай тихо хмыкнул. — Ты бы всё равно не послушал. Каваки открыл рот. Потом закрыл. Потому что тот был прав. Абсолютно прав. — Вот именно, — продолжил Шикадай. — Поэтому смысл? Снова наступила тишина. Каваки смотрел на поток машин перед собой. На людей, заходящих в автобусы. На снег, который медленно ложился на капюшоны прохожих. Мир вокруг продолжал двигаться вперёд, а он будто застрял между двумя решениями. — Меня это достало, — вдруг сказал он. Голос прозвучал хрипло. — Честно. — Знаю. — Каждый раз одно и то же. — Знаю. — Я не хочу ехать. — Угу. Он провёл рукой по лицу и вдруг понял, что с самого выхода из раменной неосознанно стискивает челюсть. — Но ведь поеду. На этот раз Шикадай ответил не сразу. Где-то на другом конце линии скрипнула дверь. Кто-то что-то сказал. Потом снова наступила тишина. — Наверное. Это тот отчет, который ударил сильнее остальных. Словно решение уже давно принадлежало только самому Каваки. Он закрыл глаза. Перед ними на мгновение вспыхнули лица из детского центра. Девочка со стихами. Мальчишка с драконами. Взрослая воспитательница, которая часто просила помощи. Всего несколько дней назад жизнь казалась удивительно простой. Сейчас она снова становилась прежней. — Спасибо, — неожиданно сказал он. Шикадай фыркнул. — За что? — Не знаю. — Тогда пожалуйста. На этот раз Каваки действительно усмехнулся. Совсем чуть-чуть. Потом убрал телефон от уха и посмотрел на подъезжающий автобус. Кажется, пришло время перестать делать вид, что у него есть выбор. Автобус подъехал через несколько минут. Каваки дождался, пока откроются двери, поднялся по ступенькам и привычным движением приложил проездной к терминалу. Внутри было тепло и почти пусто. Несколько студентов сидели ближе к задним рядам, пожилая женщина смотрела в окно, а возле выхода кто-то листал ленту в телефоне. Каваки прошёл в конец салона и опустился на свободное место у окна. Когда двери закрылись и автобус тронулся с места, он откинулся на спинку сиденья так, будто всё это время стоял на ногах несколько суток подряд. Город медленно проплывал за стеклом. Свет фонарей размазывался по мокрому асфальту, машины тянулись длинными цепочками огней, а редкий снег продолжал кружиться в воздухе. Обычно Каваки любил смотреть в окно во время поездок. Это помогало отключать голову. Сегодня ничего не помогало. За окном менялся город. Фонари, перекрёстки, магазины, люди. Всё двигалось вперёд. Только жизнь Каваки почему-то снова свернула на старый маршрут. Больше всего раздражало даже не сообщение. Не больница. Не отец. А то, что Каваки заранее знал, куда едет. Он не открывал карту. Не искал адрес. Не уточнял название больницы. Ему это было не нужно. Тело будто само помнило маршрут, который приходилось повторять слишком много раз. Стоило прочитать сообщение, как в голове сразу возникли знакомые улицы, нужная остановка и серое здание в нескольких кварталах от окраины города. Когда-то это пугало. Сейчас только вызывало горькое раздражение. Помнил эту больницу столько, сколько помнил самого себя. Помнил длинные коридоры с облупившейся краской. Помнил запах лекарств и антисептика, который въедался в одежду. Помнил автоматы с кофе в холле и старые пластиковые стулья возле палат. Помнил даже расположение кабинетов на первом этаже. Слишком много воспоминаний для места, куда ребёнок вообще не должен знать дорогу. Автобус остановился на перекрёстке. За окном загорелся красный сигнал светофора. Он смотрел на поток людей, переходящих дорогу, и неожиданно вспомнил себя лет в двенадцать. Тогда он тоже сидел в автобусе и ехал этим же маршрутом. Только ноги не доставали до пола, а в кармане лежала записка с номером палаты. Тогда он ещё переживал. Боялся. Надеялся, что отец хотя бы в больнице окажется другим человеком. Глупый ребёнок. Со временем страх исчез. Потом исчезли надежды. Осталась только привычка приезжать. Автобус снова тронулся. Каваки откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Перед ними тут же всплыл сегодняшний день. Раменная. Боруто, спорящий о преподавателях. Мицуки с его спокойным взглядом. Шикадай на другом конце телефона. Всё это осталось где-то далеко, будто прошло не несколько часов назад, а несколько недель. Каваки тихо усмехнулся. Всего на секунду. А потом улыбка исчезла. Потому что именно такие воспоминания сейчас казались чужими. Словно принадлежали человеку, у которого была нормальная жизнь. Человеку, который после занятий может думать о праздниках для детей или спорить о драконах по дороге домой. Не о больницах. Не о пьяных звонках посреди ночи. Не о человеке, который снова каким-то образом сумел втянуть его в свои проблемы. Автобус свернул на знакомую улицу. Каваки сразу узнал её. И от этого внутри неприятно сжалось. Осталось всего несколько остановок. От этого ощущения внутри стало не по себе. Он знал, что увидит дальше. Знал высокое серое здание. Знал холодный свет в окнах приёмного отделения. Знал усталых медсестёр за стойкой регистрации. Возможно, даже некоторых врачей он узнает в лицо. Слишком знакомое место. Слишком знакомая история. Посмотрев на своё отражение в тёмном стекле окна он медленно выдохнул. Ему вдруг захотелось развернуться и выйти на следующей остановке. Просто исчезнуть. Вернуться в общежитие. Сделать вид, что этого сообщения никогда не было. Только он не вышел. Потому что автобус продолжал ехать вперёд. И потому что, если быть честным с самим собой, решение было принято ещё тогда, возле раменной. Задолго до того, как он сел в этот автобус. Автобус остановился напротив знакомого здания. Каваки вышел одним из последних и несколько секунд просто стоял на месте, глядя на больницу через дорогу. За эти годы она почти не изменилась. Те же серые стены. Те же ярко освещённые окна. Та же вывеска над входом, которую он мог бы узнать даже издалека. От одного взгляда на неё внутри поднялось неприятное чувство, будто организм заранее приготовился к чему-то плохому. Он пересёк дорогу и поднялся по ступенькам. Автоматические двери открылись с тихим шипением, впуская его внутрь. Тёплый воздух ударил в лицо почти сразу. Вместе с ним пришёл знакомый запах. Антисептики. Лекарства. Средства для уборки. Что-то стерильное, чистое и одновременно невыносимо тяжёлое. Каваки поморщился раньше, чем успел себя остановить. Наверное, больше всего он ненавидел именно запах больниц. Этот запах всегда работал лучше любой машины времени. Стоило вдохнуть его — и прошлое начинало подниматься со дна памяти, как старые вещи из затопленного подвала. Набухшие водой. Такие же ненужные и такие же невозможные для того, чтобы просто выбросить. Память начинала работать против него. В голове сами собой всплывали десятки похожих вечеров. Старые пластиковые стулья в коридорах. Бесконечное ожидание возле кабинетов. Врачи, говорящие слишком быстро. Отец, который снова умудрился вляпаться в какую-нибудь историю. Сколько раз он проходил через это? Десять? Двадцать? Больше? За стойкой регистрации работала молодая женщина в медицинской форме. Она что-то печатала на компьютере и выглядела настолько уставшей, словно находилась здесь уже несколько суток подряд. Каваки направился к ней, чувствуя, как с каждым шагом раздражение внутри становится сильнее. — Здравствуйте, — произнесла она автоматически, поднимая голову. — Чем могу помочь? Он назвал фамилию отца. Всего одно слово. И даже оно далось ему тяжелее, чем хотелось бы. Женщина быстро проверила что-то в компьютере. Несколько раз щёлкнула мышкой, сверилась с экраном и кивнула. Для неё это была обычная ситуация. Очередной родственник очередного пациента. Ничего особенного. Для Каваки же каждый подобный разговор ощущался как возвращение в место, из которого он давно хотел выбраться. — Третье отделение. Палата двести четырнадцать. Он коротко поблагодарил и развернулся прежде, чем она успела сказать что-то ещё. Лифт находился в конце коридора. Пока Каваки шёл к нему, мимо проходили врачи, медсёстры и пациенты. Где-то открывались двери кабинетов. Пищала аппаратура. Раздавались приглушённые голоса. Каваки зашёл внутрь лифта один и нажал нужную кнопку. Двери закрылись. На несколько секунд наступила тишина. Только тихо гудел механизм где-то над головой. Он посмотрел на своё отражение в металлической стенке кабины и неожиданно почувствовал себя гораздо младше своих лет. Не студентом университета. Не человеком, который помогает в детском центре и строит планы на будущее. Просто ребёнком, которого снова вызвали разбираться с последствиями чужой жизни. От этой мысли стало противно. Лифт остановился на нужном этаже. Коридор встретил его всё тем же ярким светом и запахом лекарств. Белые стены казались слишком чистыми, безликими. Где-то вдалеке тихо разговаривали медсёстры. Кто-то катил каталку по соседнему коридору. Каваки медленно двинулся вперёд, скользя взглядом по номерам палат. Двести восемь. Двести десять. Двести двенадцать. С каждым шагом внутри нарастало напряжение. Не тревога. Не страх. Скорее злость, смешанное с усталостью. Будто каждая цифра на дверях напоминала ему, что он снова оказался здесь. Снова делает то, чего не хотел делать. Снова идёт навстречу человеку, которого давно должен был оставить в прошлом. Наконец впереди появилась нужная табличка. Остановился. Несколько секунд просто смотрел на дверь. За ней находился отец. Смотрел на дверь и вдруг поймал себя на странной мысли. Он столько лет пытался захлопнуть её. Столько лет убеждал себя, что всё закончилось. Что университет, друзья, общежитие и новая жизнь остались по одну сторону. А отец — по другую. Только почему-то каждый раз оказывалось, что дверь так и не закрылась до конца. И стоило ей приоткрыться хоть на сантиметр, как прошлое снова находило дорогу внутрь. Человек, из-за которого он сейчас стоял здесь вместо того, чтобы возвращаться в общежитие после обычного студенческого вечера. Человек, который снова сумел разрушить ощущение спокойствия одним коротким сообщением. Каваки медленно выдохнул, сжал пальцы в кулак и потянулся к дверной ручке. Палата оказалась небольшой и почти пустой. Только две кровати, тумбочка у стены и тусклый свет над окном. На соседнем месте никого не было. Отец лежал на дальней койке, полусидя на подушках, и листал что-то в телефоне с таким сосредоточенным видом, будто находился не в больнице, а у себя дома. Первое, что почувствовал Каваки, — облегчение. Мгновенное. Непроизвольное. Отец был жив. В сознании. Мог держать телефон в руках. Ничего критического не произошло. И почти сразу вслед за этим облегчением пришла еще большая злость. Такая сильная, что Каваки пришлось сжать челюсть. Потому что всю дорогу сюда он готовился к худшему. К реанимации. К серьёзной травме. К разговору с врачами. К чему угодно. А сейчас перед ним сидел человек, который выглядел потрёпанным, но совершенно не похожим на того, кто находится между жизнью и смертью. Отец поднял голову. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом мужчина хмыкнул. — Знал, что ты приедешь. Вот и всё. Ни приветствия. Ни извинений. Ни благодарности. Словно Каваки просто вышел за хлебом и задержался на пару минут. Что-то внутри неприятно скрутилось. Он даже не удивился. Наверное, именно это бесило больше всего. Отец всегда был уверен, что Каваки придёт. Что бы ни произошло. Сколько бы месяцев они ни не разговаривали. Сколько бы раз Каваки ни обещал себе оборвать эту связь окончательно. Он всегда приезжал. И отец это знал. — Что случилось? — сухо спросил Каваки. Мужчина неопределённо пожал плечами. — Упал. — Упал? — Ну. Взгляд упал на перебинтованную руку, ссадину на скуле и помятый вид человека перед собой. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что произошло на самом деле. Скорее всего, алкоголь. Возможно, драка. Возможно, очередное падение после пьянки. Вариантов было много. Итог всегда оставался одним и тем же. Он не хочет ни спорить, ни задавать вопросы. Просто открыть дверь, выйти в коридор и больше не возвращаться. Даже злиться не хотелось больше. Только уйти. Потому что за годы эта история повторялась столько раз, что превратилась в бесконечный замкнутый круг. — Ты вырос, — неожиданно сказал отец. Каваки едва не рассмеялся. Горько, безрадостно. Будто это было какое-то открытие. Будто они виделись достаточно часто, чтобы замечать такие вещи. Он отвернулся к окну. За стеклом продолжал падать снег. Свет фонарей размывался в темноте, превращаясь в золотистые пятна. Где-то там оставались университет, друзья, общежитие, детский центр. Нормальная жизнь, которую он так долго строил для себя. А здесь находилось прошлое. И оно до сих пор не хотело его отпускать. На мгновение Каваки закрыл глаза. И с неожиданной ясностью понял одну вещь. Он ненавидел не отца. Не больницу. Не этот вечер. Он ненавидел то, что старик оказался прав. Он действительно приехал. Всё это время Каваки думал, что тащит прошлое за собой. Как тяжёлый чемодан. Как ненужный груз. Как память, которую никак не получается выбросить. Но сейчас, стоя посреди этой палаты, он вдруг понял: всё было наоборот. Прошлое всё это время тащило за собой его. И каждый раз, когда ему казалось, что он наконец вырвался вперёд, стоило раздаться одному телефонному звонку — и старая цепь снова натягивалась между ними.