Человек.

Каваки встал возле кровати, засунув руки в карманы куртки, и молча смотрел на отца. Внутри не было ни облегчения, ни тревоги — только тяжёлый ком, знакомый до боли. За последние годы он столько раз видел его в подобном состоянии, что давно перестал удивляться. Отец что-то говорил, кажется, пытался объяснить, как оказался здесь, но Каваки почти не слушал. Серые глаза задержались на морщинах, которые стали глубже, на поседевших волосах, на усталом лице человека, которого он когда-то боялся больше всего на свете. Странно, но сейчас перед ним сидел не тот огромный и страшный взрослый из детских воспоминаний. Просто сломанный человек, который раз за разом разрушал собственную жизнь. И почему-то именно это зрелище всегда причиняло Каваки больше боли, чем все скандалы и крики прошлого. Отец снова начал что-то говорить. О том, что всё не так серьёзно. Что врачи перестраховываются. Что его выпишут через пару дней. Каваки слушал несколько секунд, потом медленно покачал головой. Впервые за весь разговор ему вдруг стало абсолютно всё равно, что именно тот пытается объяснить. Слова проходили мимо. Не задевали. Не раздражали. Не вызывали желания спорить. Глядя уже куда-то мимо отца он в какой-то момент сообразил, что вообще не слышит смысл слов. Только голос. Ровный, привычный, до боли знакомый голос человека, который всю жизнь находил оправдания собственным поступкам. — Ты ведь даже не понимаешь, да? Отец нахмурился. — Чего не понимаю? Он медленно опустил взгляд на пол и провёл ладонью по лицу и она устало рухнула вниз. Все навалилось так резко, что захотелось просто сесть прямо здесь, возле двери. А может и в центре палаты. Не потому что день был тяжёлым. Не потому что он не выспался. Просто внутри словно закончились силы. Все те силы, которые годами уходили на злость, обиду, надежду, разочарование и бесконечные попытки что-то исправить. Каваки вдруг понял, что больше не чувствует ничего из этого. Ничего. — Я думал, ты умираешь. Слова прозвучали тихо, но отец сразу замолчал. Несколько секунд в палате было слышно только приглушённое гудение ламп под потолком. Каваки смотрел на него и не узнавал собственные мысли. Обычно после таких слов приходила злость. Или хотя бы раздражение. Сейчас внутри была только пустота. — Каваки... — Нет, серьёзно. Просто заткнись. — Он впервые перебил его. Коротко усмехнулся и качнул головой. Перед глазами на секунду всплыл автобус, вечерний город за окном, сообщение на экране телефона. То, как он всю дорогу готовился услышать что-то страшное. Как пытался убедить себя не ехать. Как всё равно приехал. И теперь стоял здесь, глядя на человека, который снова оказался в больнице из-за собственной глупости. — Знаешь, что самое обидное? Я ведь даже не удивлён. Отец отвёл взгляд. Впервые за весь разговор. И почему-то именно это стало последней каплей. Не сообщение. Не больница. Не этот чертов вечер. А осознание того, что ничего никогда не меняется. Год назад было так же. Два года назад было так же. Пять лет назад тоже. Каваки почувствовал, как пальцы сами собой сжались в кулак. Не от желания ударить. Просто чтобы удержать внутри всё то, что слишком долго копилось. Воспоминания вдруг навалились одновременно. Старый дом. Бутылки на кухне. Ночи, когда он не мог уснуть из-за шума в соседней комнате. Утро после очередного скандала. Больницы. Звонки. Обещания, которые никогда не выполнялись. — Я устал. На этот раз отец поднял голову. — Что? — Я сказал, что устал. Каваки посмотрел ему прямо в глаза. Наверное, впервые за весь вечер. И понял, что говорит это не только про сегодняшний день. Вообще про всё. — Я устал приезжать. Устал переживать. Устал каждый раз разгребать последствия. Устал ждать, когда ты наконец начнёшь вести себя как взрослый человек. В палате снова повисла тишина. Такая тяжёлая, что её почти можно было потрогать руками. Отец открыл рот, словно хотел что-то сказать, но Каваки не дал ему возможности. — Мне двадцать один год. Двадцать. Один. А иногда мне кажется, что я прожил всю жизнь, присматривая за тобой. Он отвёл взгляд к окну. Снег всё ещё падал. Медленно и спокойно. Совсем не похоже на то, что происходило у него внутри. — Я больше не могу. Слова прозвучали удивительно просто. Без надрыва и той привычной детской злости. — Не могу больше делать вид, что всё нормально. Не могу каждый раз срываться сюда по первому... Он резко выдохнул. — Не могу жить с мыслью, что если я отвернусь, то обязательно случится что-то плохое. Отец молчал. И впервые за много лет Каваки понял, что ему не нужен ответ. Не нужно даже извинение. Потому что дело давно было не в них. Он медленно направился к двери. Остановился только тогда, когда за спиной раздался голос отца. — Каваки. На этот раз он не обернулся. — Что? Несколько секунд отец молчал. — Ты ещё придёшь? Веки тяжело опустились на глаза. И он вдруг почувствовал только бесконечно тяжелую цепь на шее человека, который слишком долго нёс чужой груз. — Не знаю. Он взялся за ручку двери и впервые за весь вечер позволил себе сказать то, о чём думал уже много лет. — Попробуй хоть раз справиться сам. Без меня. После этого Каваки вышел в коридор, шумно закрывая за собой дверь. Он простоял спиной к двери всего пару секунд, потом резко двинулся вперёд. Коридоры больницы мелькали перед глазами один за другим. Каваки почти не замечал людей вокруг, только шёл всё быстрее, словно между ним и этой палатой нужно было срочно увеличить расстояние. На лестнице он сбежал вниз через несколько пролётов, шумно ударяя подошвами по каменным ступеням. В висках неприятно пульсировало, а под рёбрами разрасталась знакомая тяжесть. Автоматические двери разъехались в стороны, выпуская его на улицу. Холодный воздух ударил в лицо так резко, что на секунду стало легче дышать. Каваки остановился возле входа и глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Пальцы дрожали от напряжения, которое слишком долго копилось внутри. Всё вокруг казалось серым, грязным и каким-то бесконечно уставшим. Ноябрьский вечер, больничные окна за спиной и редкий снег над головой сливались в одну тусклую картину, от которой хотелось уйти как можно дальше. Сам не понимая зачем, Каваки пошёл вперёд по улице. Больница осталась за спиной, но ощущение никуда не делось. Наоборот, теперь оно словно заполнило всё внутри, не оставляя места ни для злости, ни для обиды. Он засунул руки глубже в карманы куртки и ускорил шаг. Холодный ветер пробирался под воротник, снег цеплялся за темные волосы, но возвращаться в общежитие не хотелось. Там были люди. Вопросы. Разговоры. Сейчас Каваки не был готов ни к одному из них. Он свернул за угол и только тогда заметил небольшой круглосуточный магазин. Яркий свет витрины резко выделялся среди серых домов и тёмных окон. Несколько секунд он просто смотрел на него, а потом толкнул дверь и вошёл внутрь. Тёплый воздух окутал его почти сразу. Пахло выпечкой, кофе и чем-то сладким, этот запах показался гораздо приятнее больничного. В магазине было почти пусто. За кассой сидела сонная девушка и без особого интереса листала что-то в телефоне. Возле холодильников стоял мужчина в рабочей форме и выбирал напиток. Где-то тихо играла музыка, настолько негромкая, что её почти не было слышно. Каваки медленно прошёл между рядами и остановился возле кофемашины. Несколько секунд смотрел на кнопки, прежде чем взять обычный чай. Стакан оказался неожиданно горячим. Он устроился за маленьким столиком возле окна и впервые за весь вечер позволил себе остановиться. На улице всё так же падал снег. Люди спешили домой, пряча лица в шарфах и воротниках курток. У остановки напротив собралась небольшая толпа, а через несколько минут подъехал автобус и увёз её дальше. Каваки проводил его взглядом и неожиданно поймал себя на том, что ему нравится просто сидеть и смотреть. В голове впервые за долгое время стало тихо. Не спокойно. Именно тихо. Разговор с отцом больше не прокручивался раз за разом, не заставлял искать новые слова или вспоминать старые обиды. Он уже сказал всё, что должен был сказать. Возможно, впервые за многие годы действительно сказал. От этой мысли не стало легче, но внутри будто освободилось немного места для воздуха. Каваки сделал глоток чая и поморщился. Тот оказался слишком горячим. Несколько секунд он смотрел на своё размытое отражение в стекле, а потом перевёл взгляд на улицу. Там ничего не изменилось. Всё так же падал снег. Всё так же ехали машины. Всё так же кто-то торопился по своим делам, а кто-то ждал автобус под фонарём. Мир продолжал жить так, словно ничего не произошло. И, наверное, в этом было что-то правильное. Каваки обхватил стакан ладонями и медленно выдохнул. Завтра будут пары. Будет общежитие. Будет студсовет. Будет детский центр, где мальчишка снова начнёт рассказывать ему про драконов, а одна из девочек обязательно забудет половину стихотворения. Будет обычная жизнь, которую он так долго строил для себя сам. И впервые за этот вечер мысль о завтрашнем дне не показалась ему тяжёлой. Он сидел у окна ещё долго. Чай постепенно остывал, снег за стеклом становился гуще, а магазин жил своей тихой ночной жизнью. И хотя внутри всё ещё оставалась пустота, она больше не казалась такой страшной. С ней можно было посидеть немного. Просто сегодня. Просто сейчас.