"Мы знакомы?"

Мо шёл от пустыря медленно, разглядывая мокрый асфальт под ногами, на котором жёлтые отражения фонарей дрожали и расплывались, стоило только ветру качнуть ветку ближайшего дерева. В голове у него было как-то будто из комнаты вынесли всю старую, сломанную мебель, и теперь не знаешь, чем её заполнить, но хотя бы не спотыкаешься об острые углы в темноте. Он зашёл в подъезд, поднялся на свой этаж, открыл дверь с первого раза, что само по себе было редкостью, и прошёл в комнату, не включая свет. Куртка упала на спинку стула, кроссовки остались у порога, и он рухнул на кровать, уставившись в потолок, на трещину, которая тянулась от люстры к углу, и подумал о том, что, наверное, завтра надо будет купить шпаклёвку и замазать её - хватит уже смотреть на эту херню каждую ночь. Телефон завибрировал. Мо потянулся к тумбочке, взял его и увидел сообщение от Хэ Тяна. «Ну че, рыжий, как всё прошло? Не сдох?» Он не ответил сразу, отложил телефон в сторону, но через минуту тот снова завибрировал: «Я серьёзно, рыжий. Ты там живой вообще?». Мо смотрел на экран, и пальцы его замерли над клавиатурой, потому что он хотел написать что-то вроде «отвали, сплю», как делал обычно, когда кто-то лез в его дела, но вдруг понял, что не хочет отмахиваться. Не хочет прогонять единственного человека, который, чёрт возьми, спросил «как ты», а не «что ты наделал», и который, наверное, единственный во всём мире, кому было не всё равно, даже когда Мо сам делал вид, что ему всё равно на всех. Он набрал: «Живой. Не парься». И тут же, словно Хэ Тян только и ждал этого сообщения, пришёл ответ: «Выйди. Я внизу». Мо замер, уставившись в экран, не веря своим глазам, потому что Хэ Тян жил на другом конце города, и добираться до него было не меньше сорока минут, даже ночью, когда дороги пустые и можно гнать на всех скоростях, если, конечно, есть на чём. Он встал, подошёл к окну, отодвинул штору и увидел внизу, у подъезда, фигуру Хэ Тяна, который стоял, задрав голову, смотрел на его окна, и даже отсюда, с четвёртого этажа, было видно, как он ёжится от холода, потому что на нём была только тонкая куртка, и ветер, наверное, пробирал его до костей, заставляя дышать рвано и прятать руки в карманы. Мо оделся наспех и выбежал на улицу, чувствуя, как холодный ночной воздух ударяет в лицо. - Чего припёрся? - Думал, ты тут решишь стену головой пробить или ещё чего, - ответил Хэ Тян, пожимая плечами и пряча руки глубже в карманы, потому что ветер, казалось, усиливался с каждой минутой, и даже фонари дрожали на своих столбах, как будто им тоже было холодно. - Решил подстраховать. Мало ли. Мо хотел сказать, что он в порядке, что не надо было, что он и сам справится, как справлялся всегда, с детства, с тех самых пор, когда его начали бить и обзывать, и он понял, что никто ему не поможет, а значит, нужно учиться выживать одному. Но слова не шли, потому что в этом «подстраховать» звучало что-то такое, от чего внутри становилось спокойно. Он просто кивнул, развернулся и открыл дверь в подъезд. Они поднялись в квартиру, и Мо, проходя на кухню, включил свет, который ударил по глазам после уличной темноты. Он поставил чайник, достал две кружки, насыпал заварки. - Сахар? - спросил он, даже не глядя на Хэ Тяна. - Я без сахара пью, ты знаешь. - Знаю, - ответил Мо и всё равно насыпал две ложки в кружку Хэ Тяна. Хэ Тян посмотрел на кружку, потом на Мо, потом снова на кружку. - Ты издеваешься? - Нет. Пей давай. - Это же приторно будет. - Терпи, - сказал Мо и сел напротив, уставившись в свою кружку, из которой шёл пар, поднимаясь вверх и тая где-то под потолком. Они пили молча несколько минут, будто оба ждали, кто начнёт первым. - Ну? - спросил наконец Хэ Тян, отставляя кружку в сторону. - Рассказывай. Что он тебе сказал? - Кто? - Чжэнси, кто ещё. Ты же к нему ходил. Мо помолчал, чувствуя, как слова застревают в горле, но потом всё же выдавил: - Сказал, что я пришёл. И это не ноль. Что это что-то. - И всё? - А что ещё ему говорить? Он меня не помнит. Ну, в том смысле, что не помнит ту драку. Но он… он сказал, что если бы всё повторилось, он сделал бы то же самое. Потому что защищал своего. - Своего? - Хэ Тян приподнял бровь. - Цзяня, что ли? - А кого ещё. Хэ Тян хмыкнул, отпил чай, поморщился от сладости, но не отставил кружку. - Сильно он его любит, да? Даже не помня, а чувствует. - Похоже на то. - А ты? - спросил Хэ Тян серьёзным голосом без привычной насмешки. - Что я? - Ты смог бы так? За кого-то встать? Не думая, не рассчитывая, а просто потому что не можешь иначе? Мо поднял голову, посмотрел на Хэ Тяна, на его лицо, обычно такое весёлое, а сейчас сосредоточенное, почти напряжённое, и ответил не сразу. - Не знаю. Раньше думал, что нет. Что во мне только злость и желание бить. А теперь… не знаю. - А если бы меня кто-то тронул? - спросил Хэ Тян с лёгкой, почти небрежной интонацией, за которую Мо хотелось его ударить, потому что он прятал серьёзные вещи за шутками. - Вступился бы? - Ты не нуждаешься, чтобы за тебя вступались, - буркнул Мо, отводя взгляд. - Ты и сам кого хочешь по стенке размажешь. - Это не ответ. - А ты не задавай дурацких вопросов. - Не дурацких. Мо замолчал, чувствуя, как внутри закипает раздражение, какое-то беспомощное, оттого что он не мог сказать то, что хотел, потому что не умел подбирать слова для таких вещей. - Вступился бы, - сказал он наконец, глядя в кружку. - Наверное. Но не потому что я хороший, а потому что ты… ты единственный, кто… да ну нахуй, - он отодвинул кружку и уставился в стену, чувствуя, как лицо заливается краской, которую он надеялся спрятать за темнотой кухни. Хэ Тян не ответил. Он просто сидел, смотрел на Мо, и в его молчании было столько понимания, сколько не было в словах всех тех, кто пытался утешить Мо раньше. - Ладно, - сказал Хэ Тян, отставляя кружку. - Засчитано. - Чего засчитано? - Неважно. Рассказывай дальше. Что ещё Чжэнси сказал? Мо выдохнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает, и продолжил рассказывать. - Знаешь, - сказал Хэ Тян, когда Мо замолчал, уставившись в пустую кружку, - я ведь боялся за тебя. Не когда ты дрался... в драках ты всегда был сильным, и я знал, что ты справишься. А после. Когда ты приходил и молчал. Ты всегда молчишь, когда тебе больно, и я ненавижу это твоё молчание, потому что не знаю, как к тебе подступиться. - А ты не подступайся, - сказал Мо, но в его голосе не было злости. - Просто сиди рядом. - Я и сижу. - Вижу. Они помолчали. - Справлюсь я, - сказал Мо, и это прозвучало не как отмашка, а как обещание не только Хэ Тяну, но и себе самому. - Знаю, - ответил Хэ Тян, и в этом «знаю» слышалось что-то тёплое, почти родное. - Но если что, я рядом. Не для того, чтобы тебя спасать, а чтобы просто быть. Если ты, конечно, не прогонишь. - Не прогоню, - сказал Мо, и удивился тому, как легко эти слова вышли из его рта, без привычного внутреннего сопротивления, без желания тут же добавить «отвали, не нужен ты мне». Хэ Тян усмехнулся, откинулся на спинку стула и, прикрыв глаза, сказал: - Тогда я, пожалуй, посплю немного. А то полгорода проехал, чтобы тебя от смерти спасать, а ты даже диван не предложил. - Иди на кровать, - сказал Мо, кивая в сторону комнаты. - Я на полу посплю. - Нет уж, - Хэ Тян открыл глаза и посмотрел на него с ленивой усмешкой. - Вдвоём на кровати как-то потеснее, но теплее. А то у тебя батареи еле греют. - Ты ещё и на батареи жалуешься? - А что мне, на тебя жаловаться? Ты всё равно не исправишься. Мо хотел огрызнуться, но не смог, уголки губ сами собой поползли вверх, и он, чтобы Хэ Тян не заметил этой дурацкой улыбки, отвернулся к окну. - Ладно. Иди давай. Только без глупостей. - Каких глупостей? - спросил Хэ Тян, поднимаясь и потягиваясь. - Не знаю. Сам додумай. Хэ Тян хмыкнул и пошёл в комнату, даже не спросив, где она, потому что бывал здесь уже много раз, и Мо шёл следом, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, не имеющее ничего общего ни с чаем, ни с отоплением. Они легли на кровать. Хэ Тян с краю, Мо у стены, между ними оставалось несколько сантиметров, которые Мо не решался сократить, а Хэ Тян, кажется, не решался сократить их тоже, хотя мог бы, если бы захотел. В комнате было темно, только свет от фонаря падал на потолок, подсвечивая трещину, идущую от люстры к углу. - Мо, - прошептал Хэ Тян. - Что? - Ты правда чувствуешь себя лучше? - Да. - Я рад. Мо лежал и смотрел на стену, на которой свет от уличного фонаря рисовал причудливые тени, и думал о том, что, наверное, впервые за долгое время он не хочет ни с кем драться, ни посылать всех на хер. Просто лежит и слушает, как дышит Хэ Тян. ————— Утро выдалось солнечным. Тени от веток ложились на асфальт чёткими линиями, а воздух, ещё не прогретый до конца, пах свежестью и сырой землёй, которую недавно полил дождь. Хэ Тян и Мо шли в школу вместе. Мо шёл чуть впереди, засунув руки в карманы куртки, и смотрел под ноги, иногда обходя лужи, которых на асфальте осталось ещё много после вчерашнего дождя. Хэ Тян шёл рядом, иногда задевал его плечом, когда ему нужно было обойти очередную лужу, и болтал без умолку. - Слушай, - сказал Хэ Тян, когда они уже подходили к школьному двору, и в его голосе появилась та самая лёгкая, почти небрежная интонация, которая всегда предшествовала чему-то, что могло его вывести из себя. - Ты так и не сказал, понравилось ли тебе спать в обнимку. Мо резко остановился, и Хэ Тян, не ожидавший этого, чуть не врезался ему в спину. Мо развернулся, и его лицо стало красным от смущения. - Мы не спали в обнимку. - А кто тогда в три часа ночи придвинулся ко мне, уткнулся носом в плечо и даже не думал отодвигаться, пока я не попытался встать? - Я замёрз. У тебя одеяло было с той стороны, а у меня нет. - Ага, замёрз. А когда я утром проснулся, ты лежал поперёк меня, как будто я был твоей личной подушкой. Мо открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов, потому что Хэ Тян, как всегда, перевернул ситуацию так, что Мо теперь должен был либо согласиться с ним, либо начать оправдываться, чего он делать не умел и не хотел. Он просто отвернулся и пошёл дальше, чувствуя, как щёки горят, и надеясь, что Хэ Тян не заметит этого. Но Хэ Тян заметил. Он всегда замечал, когда Мо смущался или злился, и обычно использовал это против него, но сейчас он просто пошёл рядом и ничего не сказал, только ухмыльнулся в сторону. Они уже почти дошли до входа, когда сзади раздался топот и знакомый, громкий голос, который они узнали бы из тысячи других. - Эй! Стоять! Цзянь И бежал к ним, размахивая рюкзаком, который болтался на одном плече и то и дело норовил слететь. Он был взлохмаченный, с красными щеками от быстрого бега, и улыбался во весь рот. - Ого, - сказал Цзянь И, поравнявшись с ними и переводя дыхание, - вы чего вместе? Вместе ночевали, что ли? Мо дёрнулся, как будто его ударили, и начал говорить слишком быстро, слишком громко, слишком сбивчиво, перебивая сам себя, потому что слова путались, и он не мог их остановить: - Нет! Нет, блядь, не ночевали! Мы просто… ну, встретились утром… и пошли вместе… я не знал, что он будет… я вообще не думал, что он придёт, он просто оказался рядом, я не специально, это случайность… Хэ Тян, который стоял рядом с довольной, почти кошачьей улыбкой, не выдержал и, шагнув вперёд, закинул руку Мо на плечо, притянул его к себе и сказал, глядя на Цзяня с таким выражением, с каким обычно рассказывают самые скандальные сплетни: - Занимались непристойностями. Всю ночь. Иногда с перерывами на чай. - Хэ Тян! - заорал Мо, вырываясь из его хватки, и его лицо стало такого же цвета, как его волосы. - Ты, блядь, зачем эту хуйню говоришь?! - Затем, что это правда, - Хэ Тян отступил на шаг, поднял руки в примирительном жесте, но в его глазах всё ещё плясали чёртики, и было видно, что он ни о чём не жалеет. - И вообще, ты не хочешь, чтобы Цзянь знал, что мы теперь… - Завались! - Мо перебил его, снова покраснев. - Ладно, - Хэ Тян примирительно поднял руки, - ничего так ничего. Мы просто друзья, которые спят в одной кровати, потому что один замёрз, а второй просто согласился, чтобы его не мучила совесть. Цзянь И переводил взгляд с одного на другого, и его улыбка становилась всё шире с каждой секундой. Он ничего не говорил, просто стоял и смотрел, как они препираются, как Мо пытается оправдаться, а Хэ Тян легко и непринуждённо выкручивает ситуацию так, что Мо выглядит ещё более смущённым, чем был в начале. - Можете не оправдываться, - сказал Цзянь И наконец, поднимая руки, как сдающийся. - Мне вообще-то всё равно, кто с кем спит. Главное, чтобы вы не проспали первый урок. А то уже почти звонок. У входа в школу они встретили Чжэнси. Он стоял у крыльца, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на них без удивления, но с каким-то странным, почти тёплым выражением, которое редко появлялось на его лице. Хэ Тян, заметив его, быстро подошёл, шепнул на ухо: - Поговори с ним. Хватит тянуть кота за яйца. Чжэнси взглянул на Мо и Хэ Тяна, потом перевёл взгляд на Цзяня, который как раз подошёл ближе и встал рядом, ожидая, пока они закончат. - Пойдём, - сказал Чжэнси. - А то опоздаем. Они зашли в класс, сели за свои парты. Учительница начала объяснять теорему, рисовать на доске формулы, но Чжэнси не слушал. Он посмотрел на Цзяня, который сидел рядом и, казалось, тоже не слушал, просто смотрел в окно на ветки деревьев и небо, которое понемногу светлело, освобождаясь от облаков. Когда прозвенел звонок, Цзянь И поднялся, не сказав ни слова, и вышел из класса. Чжэнси выждал минуту, потом встал и направился к двери. На улице было свежо, солнце уже начало прогревать асфальт, и от мокрой земли поднимался лёгкий пар. Цзянь И лежал на старой скамейке, закинув ноги на подлокотник, и смотрел в небо - в то самое небо, которое казалось бесконечным, и облака проплывали над ним медленно, как будто тоже никуда не спешили. В его руке тлела сигарета, и дым поднимался вверх, таял в прохладном воздухе, растворялся, как растворяются все вещи, которые не могут удержаться на месте. Чжэнси подошёл, остановился у скамейки, посмотрел на него сверху вниз. Он не знал, с чего начать, потому что слова не шли. - Ты опять куришь, - сказал Чжэнси наконец, но без упрёка или раздражения. - Бросай. Цзянь И повернул голову, посмотрел на него, улыбнулся той самой улыбкой, которая появлялась, когда он собирался сказать что-то, за что его могли ударить, но он всё равно говорил, потому что не умел иначе. - Вот когда полюбишь меня, тогда и брошу. Чжэнси почувствовал, как кровь приливает к щекам, и это было странно, потому что он никогда не смущался - ни перед кем, ни при каких обстоятельствах, - а тут вдруг оказалось, что одно простое слово, сказанное с этой дурацкой улыбкой, может заставить его чувствовать себя неловко, как школьника, который впервые признаётся в симпатии и не знает, что делать дальше. - Пойдём, - сказал он хриплым голосом, пытаясь замаскировать появившееся из ниоткуда смущение. - Сбежим с уроков. Цзянь И удивлённо приподнял бровь, отложил сигарету в сторону, затушил её о подошву кроссовка и сел на скамейке, глядя на Чжэнси снизу вверх. Он не верил своим ушам, потому что Чжэнси никогда не предлагал сбегать с уроков, Чжэнси всегда сидел до конца, даже когда все остальные уже уходили, и это предложение было таким неожиданным, таким непохожим на него, что Цзянь И на секунду задумался, не шутит ли он. - Куда? - спросил он, поднимаясь со скамейки и стряхивая с куртки листья, которые налипли на неё. - Хочу одно место показать, - выпалил Чжэнси с полным чувством уверенности, что он делает правильный выбор. - Идём. Они вышли со школьного двора через калитку, которую обычно использовали старшеклассники, когда хотели сбежать с последних уроков. Калитка была старой, с ржавой ручкой и петлями, которые скрипели каждый раз, когда её открывали. Чжэнси толкнул её, и она поддалась с протестующим скрипом, но он не обратил на это внимания, просто шагнул вперёд и пошёл по узкой тропинке, которая вела в сторону от школы, вниз, к старым домам, к деревьям, к тем улицам, где почти никогда не было людей. Цзянь И пошёл за ним, чувствуя, как ветер касается его лица, и как внутри разливается что-то тёплое, почти предвкушающее, как будто он знал, что этот день станет важным, хотя не мог объяснить почему. Они шли по пустынным улицам мимо старых домов с облупившейся краской и высохшими палисадниками, мимо гаражей, которые казались заброшенными, хотя иногда из них доносился лай собак или звук радио, включённого на полную громкость. Чжэнси шёл впереди, быстро и уверенно, как будто знал этот маршрут наизусть, и Цзянь И едва поспевал за ним, потому что его ноги были короче, и он часто спотыкался о камни, торчащие из земли. - Ты куда меня ведёшь? У меня всё болит - спросил Цзянь И, когда они уже начали уставать, и его дыхание стало сбиваться. - Не ной, - ответил Чжэнси, не оборачиваясь. - Пришли уже почти. - Почти это сколько? Ты уже два раза так говорил. - Ну, сейчас правда почти. Ещё метров пятьдесят, и будем на месте. Они поднимались по крутой улочке, где дома становились всё меньше, а деревья всё выше, и воздух становился чище, прозрачнее, как будто город оставался внизу, а они уходили туда, где можно было дышать полной грудью и не бояться, что следующий вдох принесёт боль. Чжэнси остановился у старого забора, перешагнул через него, и Цзянь И последовал за ним, чувствуя, как под ногами хрустят сухие листья, которые лежали здесь, наверное, с прошлого года, потому что никто не убирал этот участок, и природа делала своё дело, не обращая внимания на людей. Дальше начиналась тропинка, которая вела вверх, между высокими кустами, которые стояли плотной стеной, скрывая то, что было за ними. Чжэнси пошёл по ней, раздвигая ветки руками, и Цзянь И шагнул следом, чувствуя, как ветки касаются его лица, и как внутри, в груди, становится тесно от предвкушения. Наконец они вышли на небольшую, ровную поляну с яркой, зелёной травой, которая покрывала землю, и оттуда открывался вид на весь город. Чжэнси остановился у края обрыва, засунул руки в карманы и посмотрел вниз, на город, который лежал у его ног, такой маленький, такой далёкий, как будто все их проблемы остались там, внизу, а здесь, наверху, было только небо, ветер и тишина, которая не давила, а, наоборот, освобождала. - Ничего себе, - выдохнул Цзянь И, подходя ближе и останавливаясь рядом с ним. - Как ты это место нашёл? - В детстве часто сюда приходил, - ответил Чжэнси, не поворачивая головы. - Когда хотел побыть один. Думал, тебе тоже понравится. Место спокойное. Никто не мешает. Они постояли ещё немного, глядя вниз, а потом Цзянь И, чувствуя, как ноги сами несут его вверх, сделал несколько шагов по склону, поднимаясь чуть выше, туда, где деревья расступались, открывая ещё более широкий вид. Он шёл, не глядя под ноги, потому что глаза уже не могли оторваться от того, что открывалось перед ним: бескрайнее небо, которое сливалось с горизонтом, и город внизу, который казался игрушечным, нарисованным на карте, с его крошечными домами, тонкими нитями улиц и зелёными пятнами парков, которые отсюда выглядели как заплатки на старом одеяле. Ветки деревьев склонялись над ним, и листва шелестела на ветру, создавая тот самый шум, который невозможно услышать в городе, потому что там его заглушают машины и голоса людей. Он остановился на небольшом уступе, где земля была ровной, и повернулся, чтобы посмотреть на всё сразу. Слева от него росли кусты сирени, уже отцветшей, но всё ещё хранящей свой сладкий, густой запах, который смешивался с чем-то другим. Может, с диким жасмином или с травами, которые он не мог различить, но которые пахли так, что хотелось закрыть глаза и просто дышать, не думая ни о чём. Лёгкий ветер дул с юга, и с ним прилетал тополиный пух - белые, почти прозрачные хлопья, которые кружились в воздухе, как снег, но тёплый, мягкий, ласковый, касаясь лица, рук, волос, и от этого прикосновения становилось щекотно и спокойно, как в детстве, когда он бегал по двору и ловил эти пушинки, думая, что они волшебные. Дальше, за сиренью, начинался склон, покрытый дикими цветами: красными, белыми и жёлтыми, которые качались на ветру, и их было так много, что они казались одним большим, живым ковром, который колыхался под порывами ветра, как море. Над ними жужжали пчёлы, лениво перелетая с цветка на цветок, и их жужжание было таким тихим, таким размеренным, что оно не раздражало, а, наоборот, успокаивало, напоминая, что где-то здесь, в этом мире, есть места, где не нужно ничего делать, не нужно никуда спешить, не нужно доказывать что-то кому-то, можно просто стоять и смотреть, и дышать. Цзянь И повернулся к Чжэнси, который всё ещё стоял внизу, на краю обрыва, и в его глазах было столько восторга, сколько он не чувствовал, наверное, с самого детства, когда мир казался ему большим и добрым, а не серым и опасным. - Чжэнси! - закричал он громко, чисто, без той привычной хрипоты, которая появлялась, когда он говорил о чём-то болезненном. - Это невероятно! Смотри, какие деревья! И сирень! Ты чувствуешь, как пахнет? Как будто мы не в городе, а где-то в лесу, в другой жизни! И пух этот, он же как снег, только тёплый! Я никогда не думал, что у нас есть такое место, я бы сюда каждый день приходил, если бы знал, я бы… я бы привёл тебя сюда раньше, мы бы сидели здесь, смотрели на закат, разговаривали бы ни о чём, и это было бы так просто и так правильно… Он говорил быстро, захлёбываясь словами, потому что внутри него накопилось столько всего, что он не мог молчать, не мог сдерживаться, ему нужно было выплеснуть это наружу, сказать Чжэнси, как ему хорошо, как он благодарен, как он любит этот день, этот ветер, этот пух, это небо - всё, что сейчас было вокруг них. - И вообще, это лучший день в моей жизни, - сказал он и засмеялся, потому что смех сам собой вырвался из него, и он не мог его остановить. - Не в смысле, что всё остальное было плохо, а просто… такой день, когда всё совпало: и солнце, и ветер, и запахи, и ты рядом, и мы сбежали с уроков, и никто нас не ищет, и мы просто стоим здесь, и вокруг так красиво, что я хочу кричать об этом, я хочу, чтобы все знали, как здесь красиво, как я люблю это место, я люблю сирень, я люблю пух, я люблю… Он повернулся к Чжэнси, чтобы сказать что-то ещё, но запнулся, потому что увидел, как Чжэнси смотрит на него. В этом взгляде не было привычной колючей настороженности, не было той отстранённости, которую он носил как защиту от мира. Он смотрел на Цзяня так, как смотрит человек, который наконец-то решился сказать что-то важное, и не может отложить это на потом, потому что «потом» может не наступить, потому что сейчас самый правильный момент, и если не сейчас, то никогда. - А я люблю тебя, - сказал Чжэнси, и его голос прозвучал спокойно, ровно, как будто он говорил о чём-то обычном, о чём-то, что он знал всегда и просто решил наконец произнести вслух. Цзянь И замер, не понимая, шутит он или нет. Он засмеялся нервно, неуверенно, всё ещё надеясь, что это просто очередная игра, что Чжэнси сейчас улыбнётся и скажет «шучу, дурак, ты бы видел своё лицо». Но Чжэнси не улыбался. Он стоял неподвижно, не отводя взгляда, и в его глазах было что-то новое, что-то, чего Цзянь И раньше не видел - открытость, которая пугала своей честностью, потому что она не оставляла места для сомнений. - Я люблю тебя, - повторил Чжэнси с ровной, твёрдой уверенностью, которая появляется, когда человек перестаёт бояться и просто говорит то, что чувствует. Слова повисли в воздухе, смешиваясь с запахом сирени и тополиным пухом, который всё так же кружился вокруг них, и мир замер на мгновение, давая им обоим время осознать то, что только что произошло.