На круги своя

Решение, которое, как поначалу думал Чуя, должно вернуть его жизнь в привычное русло, пришло не сразу — не после разговора в кабинете и даже не на следующий день, а только к выходным, когда он в очередной раз проснулся с головной болью, потому что мысли о Дазае не давали ему нормально уснуть. Глядя утром на своё лицо в зеркале — осунувшееся и бесцветное, как будто он неделю беспробудно пил и столько же не спал, — Чуя вдруг остро осознал, что дальше так продолжаться не может. Он слишком долго выстраивал свою жизнь, чтобы позволить этому ублюдку просто свалиться ему на голову и всё разрушить. Это было унизительно, но не перед Коё, которая теперь постоянно бросала в его сторону многозначительные взгляды, если им случалось пересечься в коридоре. Не перед Мори, который иногда странно посматривал на него, стоило завести речь о Дазае, словно ждал ещё одного несдержанного выпада. Не перед остальными сотрудниками мафии, которые по привычке распускали слухи, гадая, как теперь будет складываться партнёрство легендарного «Двойного чёрного». В первую очередь это было унизительно перед самим собой, потому что такая реакция означала, что Дазай до сих пор имел над ним какую-то власть, о существовании которой Чуя не желал знать, а уж признавать её тем более отказывался. Накахара не мог допустить, чтобы всё полетело к чертям, просто потому что он, оказывается, не в состоянии совладать с чем-то, подозрительно похожим на детскую обиду на человека, который, если быть совсем честным с собой, никогда и ничего ему не обещал. В конце концов, как бы сильно ни задели его слова Дазая, тот попал в точку — то, что происходило между ними, было в первую очередь удобно, а чувства, которые себе придумал Чуя, оставались сугубо его проблемой. Так и выходило, что единственным разумным выходом было перестать делать из этой ситуации трагедию вселенского масштаба и просто выкинуть её из головы. Чёрт с ним, с Дазаем, с его возвращением, провокациями и дурацкими шутками. Чуя наладил эту жизнь без него и прекрасно проживёт и дальше, если перестанет наконец реагировать на каждую его выходку так, будто от этого зависит что-то важное. Загвоздка заключалась в том, что он не мог просто приказать себе не думать, поэтому остро нуждался в занятии, которое могло хотя бы на время отключить мозг. И лучше всего для этого подходила уборка, которая была для Чуи, живущего в мире постоянного хаоса и непредсказуемости, своего рода медитацией. Да и квартира уже давно нуждалась во внимании. Погруженный в свои внутренние переживания, он, обычно педантичный и чистоплотный, забил на уборку настолько, что теперь своё же жилище казалось ему настоящей помойкой. Пыль на полках, на которой можно было рисовать пальцем, застарелые пятна на плите, оставшиеся ещё с прошлой недели, раковина, нуждавшаяся в чистке, и общее ощущение запущенности, которые Чуя не замечал все эти дни, вдруг резко бросились в глаза и стали раздражать. Именно поэтому следующие несколько часов он провёл за тем, что чистил, тёр, мыл и драил каждый сантиметр квартиры с методичностью, граничащей с одержимостью, потому что, пока руки были заняты, мысли хотя бы ненадолго оставляли его в покое. Оттирая убежавший кофе с плиты, Чуя думал об эффективности чистящего средства, а не о том, как Дазай сидел у него в кабинете, нагло закинув ногу на ногу. Перемывая вручную, без помощи посудомойки, все разбросанные по квартире грязные кружки — о том, как приятно тёплая вода стекает между пальцев, а не о предстоящей совместной миссии, о которой Мори пока не сказал ни слова. Натирая до блеска сантехнику, двигая мебель, раскладывая по местам чистую одежду с грозившего перевернуться под её тяжестью стула, он заставлял себя думать о чём угодно, кроме того, что настойчиво лезло в голову, — о завтрашней тренировке, о сводках из порта, о дурацком рисунке, который ему подсунула под дверь Элис. Все эти мелочи, на самом деле не стоящие и секунды его внимания, сейчас спасали, не давали мыслям снова соскользнуть в ту сторону, куда Чуя запретил им соскальзывать. Закончил он уже далеко за полдень, и к этому моменту квартира практически сияла, а мышцы ныли, как после хорошей тренировки. Чуя принял душ, смывая с себя запах чистящих средств и пыли, переоделся в чистое и некоторое время просто сидел на диване, глядя в стену и чувствуя, как внутри медленно разливается спокойствие. Он знал, что он было шатким и обманчивым, но сейчас и этого было достаточно — мысли о Дазае не исчезли, но отодвинулись куда-то на периферию и притупились. И этой передышки ему вполне хватило, чтобы впервые за последнее время по-настоящему насладиться вкусом заказанной в доставке еды, а не просто закидывать её в себя, чтобы набить желудок. С интересом посмотреть какой-то дурацкий фильм по телевизору и выпить вина, не потому что хочется утопить в нём горечь, а просто ради удовольствия. Чтобы расслабиться наедине с собой, а не гонять по кругу одни и те же мысли и тревоги, а вечером быстро уснуть и проспать всю ночь, не подскакивая неизвестно от чего каждую пару часов. На следующее утро он проснулся с чётким ощущением, что сделал правильный выбор. Пейзаж за окном, как и всегда в это время года, выглядел безрадостно — затянутое тучами небо, противный моросящий дождь, не прекращающийся уже третий день, и порывистый ветер, бросающий капли в лицо, — но Чуя, вставший с постели с неестественной для себя бодростью, не обратил на него внимания. Он сварил кофе, выпил его, глядя в окно на мокрые крыши портовых складов, оделся и отправился на базу, чувствуя, что сегодня что-то изменилось. Решение, принятое вчера, стало его новым жизненным ориентиром, способом вернуть контроль над своей жизнью и эмоциями, потому что сделать это Дазаю Чуя больше не позволит. Первое испытание его новой тактики произошло в тот же день в столовой. Придя к выводу, что не хочет высовываться под дождь, который к обеду из монотонной измороси превратился в самый настоящий ливень, Чуя спустился в столовую, куда иногда заглядывал, если проводил весь день в штабе. Он сидел за столом один, методично поглощая обед, и просматривал сводки за утро, когда на соседний стул без приглашения опустился Дазай. Это произошло до того предсказуемо, что Чуя едва не хмыкнул вслух: Дазай, как всегда, возник из ниоткуда, бесшумно подошёл сзади и уселся рядом с подносом в руках с таким видом, будто они договорились о встрече. Помня о своём плане, Чуя не поднял головы, никак не показал, что заметил нежеланную компанию, а продолжил вчитываться в документы, делая мысленные пометки для будущего совещания. И это оказалось до смешного просто, сидеть здесь и думать о работе, о том, что рис, кажется, немного переварили, и что вечером стоит заехать в супермаркет, потому что холодильник абсолютно пустой. Не пытаться выяснять отношения, кого-то обвинять или копаться в себе в поисках причин чужих поступков, а жить обычной жизнью, которая складывалась у него последние годы и, судя по всему, сложится и сейчас, даже несмотря на то, что виновник всего бардака этих лет сидел рядом. — Какой-то ты сегодня мрачный, — минуя приветствия, обыденным тоном сообщил Дазай, устраиваясь поудобнее и пододвигая к себе тарелку с супом. — Я знаю, конечно, что недовольный вид — твоя базовая настройка, но сегодня ты прямо сам себя превосходишь. Шутки про то, что Чуя всегда ходил с недовольным лицом, — что, вообще-то, было неправдой, — звучали настолько обыденно, что Накахара едва удержался от того, чтобы не съязвить на тему того, что за четыре года Дазай мог бы придумать и какие-нибудь новые подколы. Однако вместо этого он спокойно дожевал кусок рыбы, запил чаем, перевернул страницу сводки и только потом ответил ровным, лишённым всяких эмоций голосом: — Ешь, пока не остыло. И снова погрузился в чтение с таким видом, будто Дазая вообще не существовало. Тот на несколько секунд замер — Чуя буквально кожей чувствовал его удивление, — а потом принялся за еду, предварительно задумчиво хмыкнув, и по этому хмыканью было понятно, что он взял этот момент на заметку, чтобы проанализировать и просчитать, что именно изменилось. Его короткое замешательство Чуя посчитал своей маленькой победой, было приятно ощущать, что его ответ, пусть и ненадолго, но всё-таки смутил Дазая, который привык, что любые, даже безобидные шутки, вызывают бурную реакцию. Если так пойдёт и дальше, то прийти к спокойствию будет проще, чем могло показаться. Следующие несколько дней Чуя продолжал в том же духе: просыпался, пил кофе, отправлялся на базу, заполнял бумаги, раздавал указания подчинённым, выходил в «поле». После работы он тренировался, занимался бытовыми делами или катался на мотоцикле за городом, чтобы развеяться и отдохнуть вдали от суеты. Чуя больше не вздрагивал, услышав в коридоре штаба знакомые шаги, не сжимал кулаки, столкнувшись с Дазаем на планёрке, не отводил взгляд, когда тот смотрел на него показательно долго и пристально. Вместо этого он игнорировал его, не демонстративно, чтобы бросить вызов, а так, как игнорируют фоновый шум, не имеющий никакого значения. В конце концов, Дазай был просто ещё одним сотрудником мафии, и относиться к нему по-особенному, потому что между ними что-то когда-то было, означало бы собственными руками наделять его значимостью, которой он не заслуживал. Конечно, Дазай заметил перемену почти сразу. Он был слишком умён и слишком хорошо знал Чую, чтобы не понять, что привычные рычаги больше не работают. Чуя, который орёт и дерётся, был понятен и предсказуем — с ним можно было играть, его можно было заводить и наблюдать, как он взрывается, как реагирует остро и болезненно и выдаёт себя с головой. Но Чуя, который смотрит сквозь, не повышая голоса и не сжимая кулаков, который даже глаза не закатывает в ответ на очередную обидную реплику, был чем-то новым. И нетрудно было догадаться, что Дазаю эта новизна решительно не нравилась. Он пытался пробить броню ещё несколько раз — отпускал дурацкие комментарии на планёрках, подсаживался за стол в столовой, даже однажды явился без стука в кабинет под каким-то надуманным предлогом, — но Чуя каждый раз реагировал одинаково холодно и безразлично. И когда Дазай уходил ни с чем, Накахара явственно ощущал его раздражение, как бы мастерски тот ни скрывал свои эмоции, потому что, в конце концов, он тоже успел изучить напарника за годы знакомства. Но у этой тактики была и обратная сторона, которую Чуя не учёл и заметил не сразу, — постоянный самоконтроль выматывал, и к концу недели он понял, что смертельно устал. Не физически, а на каком-то другом, более глубинном уровне, потому что находился в постоянном напряжении, которое никуда не делось, как бы он ни убеждал себя в обратном. Именно поэтому, когда вечером в пятницу Тачихара заглянул к нему в кабинет и напомнил, что они договаривались встретиться в баре, Чуя не стал отнекиваться. Идея пропустить пару бокалов в компании, где его никто не будет анализировать и пытаться вывести на эмоции, казалась лучшим вариантом для снятия внутреннего раздрая, в который он сам себя случайно загнал. Они сидели в баре, который незаметно стал привычным местом для их встреч, — небольшое приятное заведение, где подавали приличное вино, а из динамиков под потолком лилась ненавязчивая инструментальная музыка. Чуя, как обычно, занял место у края стойки, расслабленно потягивая это самое вино и слушая расположившегося напротив Тачихару, который с жаром рассказывал о девушке, с которой познакомился на днях в порту, утверждая, что она была «такой, что он чуть не забыл, зачем вообще туда пришёл, а если бы и забыл, то не пожалел бы». Гин сидела рядом, обхватив обеими ладонями бокал с чем-то безалкогольным и иногда едва заметно улыбаясь уголками губ над бурной реакцией коллеги, что означало у неё высшую степень веселья. Хироцу же просто сидел с закрытыми глазами и курил сигару, иногда отмирая, чтобы сделать глоток виски. Чуя слушал этот привычный шум, чувствуя, как тепло растекается по телу, и на какое-то время позволил себе расслабиться по-настоящему, а не прокручивать в голове тактику поведения на завтра, не анализировать каждый взгляд и каждое слово, сказанное Дазаем за последние дни, не убеждать себя в том, что ему плевать. Здесь, среди знакомых лиц и лёгкого гула, создаваемого другими посетителями, можно было хотя бы ненадолго отпустить ситуацию, потому что виновник его напряжения был сейчас далеко и занимался… Да чёрт бы с тем, чем он занимался, Чую это ни капли не волновало. — Накахара-сан, а вы что думаете? — Тачихара, раскрасневшийся от выпивки и своего рассказала, смерил его взглядом, которым смотрят на умудрённых жизнью товарищей, у которых всегда был дельный совет для любой ситуации. Если бы он только знал, насколько не по адресу обратился за любовными наставлениями. — Я же правильно сделал, что пригласил её? Она такая… — Ты уже раз десять сказал, какая она, — беззлобно усмехнувшись, ответил Чуя. — Она же согласилась пойти с тобой? Значит, всё ты правильно сделал. Только не рассказывай ей о своей работе на первом же свидании, не пугай бедную девушку. Гин чуть слышно фыркнула в бокал, Хироцу выдохнул облачко дыма и покачал головой, пробормотав что-то, подозрительно похожее на «ох уж эта молодёжь». А Чуя, глядя на Тачихару, который теперь с горящими глазами рассуждал, куда можно сводить свою новую пассию, вдруг поймал себя на мысли, что немного ему завидует. Этой искренней, дурацкой увлечённости, с которой тот говорил о едва ли знакомой девушке, и тому, как у него всё было просто. У него самого никогда не было простоты ни в чём, что касалось чувств, а теперь, после всего случившегося с Дазаем, он вообще сомневался, что когда-нибудь сможет кому-то довериться настолько, чтобы вот так, как Тачихара, потерять голову. И от того, что, возможно, эта часть жизни, которая другим людям приносит радость, для него навсегда останется закрытой, сделалось немного горько. Пытаясь заглушить эти мысли, Чуя залпом допил остатки вина и помахал рукой бармену, призывая повторить заказ, — нечего раскисать и заниматься самокопанием. В конце концов, ему всего двадцать два и встретить «своего» человека можно в любой момент, а если этой встречи не произойдёт, то и плевать, — Чуе есть, чем заняться, и без отношений. К счастью, вскоре Тачихара выдохся, придя к выводу, что для начала сводит девушку в какой-то безумно дорогой ресторан в районе Минато Мирай, и разговор свернул на общие рабочие темы — недавнюю зачистку, перемещение грузов, новые протоколы, которые ввёл Мори, — и Чуя с облегчением отметил, что хотя бы здесь ему не нужно притворяться или держать лицо. С этими людьми он мог говорить прямо, не подбирая слов и не опасаясь, что любое его высказывание будет воспринято как вызов или слабость. Но когда уже за полночь они разошлись, и Чуя шагал домой по пустынному ночному порту, глядя на фонари, отражающиеся в тёмной воде, мысли сами собой вернулись к Дазаю. Думать о нём не хотелось, но вся эта болтовня про влюблённости и первые свидания, невольно всколыхнула в нём чувства, которые он усердно заталкивал куда подальше всю эту неделю. Он держался, не давал слабины, и Дазай уходил ни с чем, раздражённый и сбитый с толку. Это было приятно, чего уж врать, — маленькое, мстительное удовольствие, в котором Чуя не собирался себе отказывать. Но где-то за этим приятным чувством таилось что-то другое, и сейчас это «что-то», подстёгнутое любовными воздыханиями Тачихары, снова подняло голову, напоминая о себе. Ему было не плевать, несмотря на все попытки убедить себя в обратном. И эта мысль отравляла любую победу, делая её горькой на вкус, как сигареты, которые Чуя, выбитый из колеи новостью о побеге Дазая, когда-то курил одну за другой, пока не заболело горло. Он запретил себе думать об этом дальше, поднял воротник плаща повыше от пронизывающего ветра с моря и зашагал домой, стараясь сосредоточиться на том, что завтра предстоит разобрать накопившиеся отчёты, а послезавтра, возможно, уже будет миссия, о которой говорил Мори, и тогда у него точно не останется времени на дурацкие мысли. Но где-то в глубине сознания Чуя слышал противный настойчивый голосок, который твердил, что все эти отчёты, миссии и тренировки — всего лишь костыли, которые помогают ему держаться, но не лечат, и что рано или поздно ему придётся признать своё поражение. Ругнувшись от злости на самого себя и на то, что, так хорошо державшись всё это время, дал слабину, Чуя откинул недокуренную сигарету в сторону и зашагал ещё быстрее, будто пытаясь убежать от гудевших в голове мыслей. К чёрту это всё: и Дазая, и переживания, и противное чувство потерянности, гложущее его изнутри. Он не допустит, чтобы его жизнь опять превратилась в хаос только из-за того, что кто-то посторонний возомнил, будто всё ещё имеет на него какие-то права.

***

Миссия, о которой Мори говорил ещё на собрании, свалилась на Чую в понедельник — придя утром в кабинет, он нашёл на столе бумагу, подписанную боссом, в которой значились координаты, время и детали операции. Время было указано на вечер, и то, что о задании предупреждали всего за несколько часов, поначалу показалось Чуе странным, но, пробежавшись глазами по тексту, он понял причины этого поступка — в исполнителях значились только они с Дазаем. Мори, судя по всему, решил не сообщать ему заранее, чтобы избежать ещё одного всплеска эмоций и дать как можно меньше времени на раздумья: чем ближе операция, тем меньше шансов, что Чуя успеет завестись и устроить очередную сцену. Чуя хмыкнул, оценив расчётливость босса, и отложил бумагу в сторону — по крайней мере, Мори не сомневался в их профессиональных качествах, пусть выдержка Накахары, очевидно, и вызывала у него вопросы. Впрочем, после того, что случилось на собрании, обвинять его в этом было бы лицемерием. Когда время подошло, Чуя спустился в гараж, где его уже ждал неприметный серый фургон, один из тех, что не числился за мафией официально и использовался для операций, не требующих лишнего внимания. Дазай, разумеется, уже сидел на пассажирском сиденье, беспечно откинувшись на спинку с видом, который раньше неизменно выводил Чую из себя. При его появлении он тут же оживился и выпрямился, словно всё это время только и ждал, чтобы начать разговор. — Чу-у-я, — протянул он, и на его лице мелькнула кривоватая улыбка, которая обычно означала, что дальше последует какая-нибудь чушь. — А ты знаешь, что по статистике почти половина аварий происходит при выезде из гаража? Может, ну его, это задание? Скажем Мори, что колесо спустило, или сразу все четыре, поэтому мы не можем поехать. Безопасность превыше… Дальше эту ахинею Чуя не слушал, вместо этого он завёл двигатель, проверил зеркала, вырулил из гаража и сосредоточился на дороге, сжимая руль чуть крепче, чем требовала ситуация. Дазай, не получив желаемой реакции, продолжал болтать, — про свои выходные, про то, что рыбу в столовой сегодня подали просто отвратительную и повару за такое неплохо бы сократить количество пальцев на пару штук, — и Чуя слушал этот поток сознания с каменным лицом, не вставляя ни слова. Где-то через десять минут Дазай, кажется, начал терять терпение, заёрзал на сиденье и нёс уже какую-то совсем несусветную чушь, словно проверяя, на каком этапе Чуя всё-таки сдастся и отреагирует. — Слушай, — произнёс он наконец, когда они уже подъезжали к порту, и в его голосе на долю секунды послышалось искреннее раздражение, — ты так старательно делаешь вид, что меня здесь нет, что это уже начинает казаться личной обидой. Твоей выдержке, конечно, можно только позавидовать, но, честно говоря, я скучаю по временам, когда ты запускал в меня всем, что под руку попадётся. Едва не перепутав газ и тормоз от этого «я скучаю», брошенного как бы между делом, Чуя припарковал фургон в тёмном переулке за полквартала от нужного склада и только тогда повернулся к Дазаю, глядя на него с холодным, ничего не выражающим спокойствием, которое давалось ему сейчас труднее, чем когда-либо. — Мы на задании. Если есть что сказать по существу — говори. Если нет — заткнись и работай. На этом он вышел из машины и, услышав, как хлопнула и пассажирская дверь, принялся сухо излагать план, обозначив, с какой стороны лучше заходить и кто берёт на себя переднюю группу, а кто прикрывает с фланга. Дазай молча слушал и кивал, и, что было неожиданно, не перебивал и не вставлял дурацких комментариев, как будто в кои-то веки решил отнестись к делу серьёзно или, что было наиболее тревожным вариантом, что-то задумал. Они выдвинулись в сторону склада: Чуя шёл впереди, сосредоточившись на окружении и не оглядываясь, потому что знал, что Дазай безмолвной тенью следует за ним. Он слышал его едва заметные шаги, которые для других людей были бы неразличимы, но Чуя за годы напарничества и их пародии на отношения изучил Дазая настолько хорошо, что узнал бы эту поступь даже во сне. И сейчас, пробираясь к складу и слыша эти шаги за спиной, он чувствовал странную смесь раздражения и чего-то, отдалённо похожего на спокойствие, потому что, что бы между ними ни произошло, на задании Дазай оставался Дазаем, и это значило, что ему можно было доверять. По крайней мере, на поле боя и ровно до того момента, пока они были на одной стороне. Охраны оказалось больше, чем они ожидали, — Чуя насчитал семерых на входе и, если судить по теням, мелькавшим в окнах второго этажа, ещё минимум троих внутри. Тихо ругнувшись, потому что ничто не бесило его так, как дерьмовая разведка, данные которой не совпадали с реальностью, он прижался спиной к холодной бетонной стене и жестами показал Дазаю новую диспозицию. В ответ тот лишь молча кивнул, и в его глазах загорелся знакомый азартный огонёк, который всегда появлялся перед боем. Чуя отвернулся и двинулся вправо, стараясь не думать о том, насколько до отвратительного родным был этот огонёк и о мурашках, которые пробегали вдоль позвоночника от его вида. Дальше всё произошло быстро — Чуя вырубил двоих охранников раньше, чем они успели поднять тревогу, и проскользнул внутрь через боковую дверь. Внутри склада пахло пылью и порохом, и этот запах успокаивал и настраивал на рабочий лад, выбивая из головы ненужные мысли. Чуя двигался вперёд, прижимаясь к ящикам и контейнерам, и краем глаза следил за левым флангом, где должен был находиться Дазай. Тот не подводил: трое охранников, вышедших на шум, были нейтрализованы раньше, чем Чуя успел бы добежать до них, — он услышал только короткий вскрик и звук падающего тела, за которым последовала тишина. Судя по всему, четыре года разлуки никак не повлияли на их дуэт. Всё происходило словно само собой, на каком-то интуитивном уровне, не требующем слов или обсуждений. Они встретились у главного входа, как и планировали, — Чуя вышел из-за штабеля ящиков, Дазай спрыгнул откуда-то с верхнего яруса, приземлившись почти бесшумно, — и обменялись короткими взглядами, в которых было больше информации, чем в долгих словах. Чуя кивнул на лестницу на второй этаж, где оставалось ещё трое охранников, которые понятия не имели о происходящем внизу, настолько тихо и слаженно прошла зачистка. Дазай понимающе прищурился и двинулся первым, ступая по скрипучим железным ступеням с той практически изящной плавностью, которая непонятно откуда бралась в его долговязом теле. Как оказалось, предположения о неосведомленности охранников были ошибочными — на втором этаже их ждали. Двое охранников открыли огонь раньше, чем Дазай успел подняться на последнюю ступеньку, и Чуя, не думая, активировал гравитацию. Пули замерли в воздухе, словно подвешенные на невидимых нитях, и в следующую секунду полетели обратно, туда, откуда их запустили. Один из стрелявших рухнул, схватившись за плечо, второй успел увернуться, но Дазай уже был рядом — короткое, едва заметное движение рукой, и охранник сполз по стене с расширенными от ужаса глазами. — Ты всё ещё прикрываешь мне спину, — заметил Дазай, поворачиваясь к нему с лёгкой полуулыбкой, которая совершенно не вязалась с обстановкой. — Совсем, как раньше. Очень мило с твоей стороны. — Заткнись и работай, — бросил Чуя, проходя мимо и стараясь не думать о том, что Дазай был прав. Он действительно прикрыл ему спину, и действие это было настолько автоматическим, что становилось немного не по себе. С другой стороны, они были напарниками, и рефлекс защитить того, с кем работаешь, был вполне объясним и точно не имел никакого отношения к тому, что было между ними когда-то. Последнего охранника они взяли вместе, без слов скоординировав действия: Чуя отвлёк его грохотом, Дазай зашёл сзади и резко дёрнул его голову в сторону, огласив пустое помещение хрустом шейных позвонков. После этого склад окончательно затих, только где-то вдалеке слышались привычные звуки порта — крики чаек, корабельные гудки, гул набегающих на берег волн. — Чисто, — констатировал Чуя, обводя помещение внимательным взглядом. — Чисто, — подтвердил Дазай, и по его голосу было слышно, что он улыбается. — А ты не растерял хватку. Я-то думал, что за четыре года ты стал медленнее, тем более без такого потрясающего напарника как… — Я сказал — заткнись, — перебил его Чуя, но без особого энтузиазма, потому что силы на злость уже не осталось. — Звони в транспортный отдел, пусть забирают груз. Он отошёл к дальней стене, привалился к ней спиной и прикрыл глаза, чувствуя, как адреналин медленно рассеивается, оставляя после себя приятную усталость, которая всегда появлялась в теле после хорошей драки. Раньше, когда они работали вместе, проживание этой усталости было своего рода ритуалом: они сидели рядом, курили одну сигарету на двоих, обсуждая только что завершённую миссию, перекидываясь колкостями или просто молча восстанавливая дыхание. Теперь же Чуя стоял один у стены, а Дазай говорил по телефону в другом конце склада, и между ними было расстояние, которое было невозможно измерить метрами или любой другой человеческой мерой длины. За грузом — несколько ящиков с оружием, судя по маркировке, — люди из транспортного отдела прибыли оперативно, так же быстро всё погрузили в фургон и уехали, оставив их вдвоём на опустевшем складе. Чуя уже собирался было выйти на улицу и вернуться в штаб, не дожидаясь Дазая, который так и слонялся в стороне, но тот неожиданно возник рядом и заговорил. — Знаешь, Чуя, — его голос казался обманчиво мягким, таким, каким бывал только тогда, когда он хотел добиться своего или что-то замышлял, — я всё думаю о том, как ты сегодня работал. Как будто между нами всё стало, как раньше, и это было… Он замолчал, будто пытаясь подобрать слова, но Чуя и на секунду не верил его замешательству, только не Дазаю, которому всегда было, что сказать. Очевидно, что это молчание было очередной его игрой, возможно, попыткой разжалобить или надавить на привычные рычаги, которые последнее время не работали. — Это просто работа, — сказал Чуя ровно, глядя в стену перед собой. — А что ты там себе нафантазировал — это уже не мои проблемы. — Просто работа, — повторил Дазай, даже не пытаясь скрыть сарказм в голосе. — Ты сам-то в это веришь? Лично я — нет, потому что слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить в твою игру, особенно учитывая, что актёр из тебя хреновый. Ты можешь сколько угодно делать вид, что я тебе никто, но у тебя не очень-то получается. У тебя вообще никогда не получалось врать мне, Чуя, это одна из тех вещей, которые мне в тебе всегда нравились. Чуя медленно развернулся. Дазай стоял в полуметре — ближе, чем можно было бы счесть приемлемым для разговора двух коллег, — и смотрел на него без улыбки и привычной маски безразличия, с тем непонятным выражением, которое Чуя не мог расшифровать, как ни пытался. — А с каких пор тебя вообще волнует, что я чувствую? — раздражённо бросил он, мысленно ругая себя за то, что всё-таки повёлся на провокации Дазая, сведя на нет все свои попытки казаться равнодушным. Ну и хрен с ними, он, в конце концов, тоже человек и не обязан вечно держать всё в себе. — Раньше ты прекрасно обходился без этих разговоров, ты сам сказал, что то, что было между нами, — просто удобно. И, знаешь, я с тобой согласен, меня всё устраивало. И сейчас тоже устраивает. Так какого хрена ты вдруг решил поговорить об отношениях? Дазай склонил голову чуть набок, и на его губах мелькнуло что-то, что можно было бы принять за усмешку, если бы взгляд при этом не оставался абсолютно серьёзным. — Может, мне просто стало интересно, — сказал он, и Чуя не мог определить, издевается тот или говорит искренне. — Или я устал делать вид, что ничего не было. Или я хочу понять, что ты прячешь за всей этой холодностью. А может, мне просто скучно. Сам выбери вариант, который тебе больше нравится. — А может, тебя просто бесит, что я перестал вестись? — парировал Чуя, шагнув вперёд и оказываясь почти вплотную. — Ты привык, что я взрываюсь, ору, кидаюсь на тебя с кулаками, привык, что можешь дёргать за ниточки и смотреть, что будет. А теперь ниточки оборвались, и ты, блять, не знаешь, что делать, от этого и бесишься. — Ну, допустим, — абсолютно спокойно вставил Дазай, когда Чуя на секунду замолчал, чтобы отдышаться. — Вот и припёрся с этими своими разговорами о чувствах, которые тебя никогда не ебали, — продолжил он уже злее, потому что это короткое «ну, допустим» выбило его из колеи сильнее, чем любой спор. — Потому что тебе не чувства мои нужны, а реакция. Хоть какая-то, просто чтобы убедиться, что ты всё ещё что-то для меня значишь. Так вот, не значишь, и ты сам сделал всё, чтобы к этому пришло. Так что извини, если не оправдываю твоих ожиданий, — ты четыре года назад сам подписался под этим, когда свалил, не сказав ни слова. — А мне кажется, ты врёшь, — тихо ответил Дазай, смерив его пристальным взглядом. — Потому что, если бы тебе было всё равно, ты бы просто ушёл, а не спорил со мной. Чуя открыл было рот, чтобы возразить или послать его куда подальше, но не успел, потому что Дазай вдруг шагнул вперёд, схватил его за воротник плаща и поцеловал. Жёстко и без предупреждения, словно пытался таким образом поставить точку в разговоре, который не мог выиграть словами. Его губы были сухими и покусанными, точно такими, какими Чуя их запомнил, но в поцелуе не было привычных нежности или страсти, только злой напор, с которым Дазай не целовал его никогда, даже после перепалок, которые порой кончались тем, что они оказывались в одной постели. Вжимаясь губами в чужие сомкнутые губы, он словно пытался доказать, что всё ещё имел на Чуей власть, пытался заставить его показать, что ему не всё равно. Сбитый с толку этим неожиданным порывом, Чуя замер на долю секунды — ровно на столько, сколько потребовалось, чтобы осознать, что происходит, и чтобы внутри у него всё взорвалось ослепительной, бешеной яростью. Он не ответил, но и не оттолкнул его сразу, просто стоял столбом, потеряв связь с реальностью, и простоял бы так, наверное, вечность, если бы не почувствовал язык Дазая, который тот попытался протолкнуть ему в рот. И тогда Чуя укусил его. Сильно, до крови, чувствуя во рту металлический вкус и как лопается под зубами кожа, вкладывая в этот укус всю боль и раздражение последних дней. Дазай дёрнулся — скорее от неожиданности, чем от боли, — но не отстранился, и тогда Чуя оттолкнул его обеими руками, с такой силой, что тот отшатнулся и едва не повалился на спину. — Ты ничего не понял, — глухо произнёс он, отчаянно игнорируя то, как предательски сбилось дыхание от такой близости. — Ты думаешь, всё можно исправить… этим? Что если зажать меня в углу и поцеловать, я растаю и всё забуду? Да какого чёрта ты вообще решил, что имеешь право ко мне прикасаться?! Дазай провёл тыльной стороной ладони по разбитой губе, размазывая кровь, и посмотрел на неё с каким-то непонятным любопытством, а потом перевёл взгляд на Чую. В его глазах не читалось ничего — ни злости, ни насмешки, ни сожаления — только мрачная пустота, которая, казалось, навсегда исчезла из них за эти четыре года. — Я не пытаюсь ничего исправить, — сказал он наконец тихо безо всякой интонации. — Я просто… — он на мгновение замолчал и снова вытер с губы кровь, которая никак не хотела останавливаться. — Ты мне поверишь, если я скажу, что не хотел, чтобы так вышло? — Ты сейчас, блять, серьёзно? — с горькой усмешкой бросил Чуя. — Ты молча пропал, бросил меня, как будто я какое-то пустое место, а теперь вернулся и считаешь, что можешь просто заявиться ко мне, кинуть пару красивых фраз и всё будет, как раньше? Ты просто трус, Осаму, вот ты кто. Он выплюнул его имя так, словно оно было ругательством, хотя когда-то, теперь уже в другой жизни, произносил его иначе, как что-то практически сокровенное, доступное только ему, потому что никто больше не называл Дазая по имени. На несколько секунд между ними повисла тишина, такая напряжённая, что Чуя ненароком подумал, что сейчас ему прилетит кулаком в лицо, как случалось не раз и не два в юности. Но Дазай не только молчал, но и не шевелился, просто смотрел на него в упор с нечитаемым выражением лица. И тогда, ещё раз одарив напарника убийственным взглядом, Чуя зло сплюнул на бетон прямо ему под ноги, развернулся и, не говоря больше ни слова, зашагал к выходу, оставив его одного в пустом, пропахшем порохом складе. Не потрудившись даже взять фургон, на котором они приехали, Чуя шагал домой пешком, игнорируя сигналящих ему редких водителей и дождь, который уже насквозь пропитал плащ, потому что он не посчитал нужным активировать гравитацию, чтобы защититься от него. Промокшие вещи были сейчас последним, что его беспокоило. Он не стал возвращаться в штаб — плевать на отчёты и протоколы, пусть Дазай сам расхлёбывает бумажную волокиту, если ему так неймётся играть в напарников. У Чуи сейчас была только одна потребность: оказаться дома, запереть дверь и никого, блять, не видеть и не слышать хотя бы несколько ближайших часов. Дверь квартиры он открыл, не глядя, стащил с себя насквозь мокрый плащ и бросил его прямо на пол у входа, не заботясь о том, что ткань вымокла настолько, что с неё уже натекла лужица. Следом полетели ботинки и шляпа, аккуратно раскладывать которые по местам не было никакого желания. Хрен с ним, с этим порядком, сейчас Чую волновало только одно — бутылка виски на кухне, на которую он засматривался ещё четыре года назад, когда узнал, что Дазай ушёл из мафии. Тогда он не стал пить, потому что хотел полностью прочувствовать переполнявшие его эмоции в надежде, что так они быстрее притупятся и жить станет легче. Сегодня Чуя не хотел чувствовать ничего, и пьяный ступор, до которого он никогда не позволял себе напиваться, был лучшим способом сделать это. Он свинтил крышку, плеснул в стакан на два пальца, выпил залпом и тут же налил ещё. Виски обжёг горло, тёплой волной растёкся по телу, но легче не стало, потому что такого количества выпитого было недостаточно даже для того, чтобы в теле, а тем более в голове, появилась лёгкость. Чуя сел прямо на пол, привалившись спиной к стене и буквально физически ощущая, как напряжение последних дней, а заодно и лет, давит ему на плечи. Он столько времени держался: игнорировал провокации, строил из себя бесчувственного и так старательно делал вид, что ему плевать, что и сам в это поверил. А теперь один-единственный поцелуй, и всё его притворство рухнуло, как карточный домик. Хотя дело было даже не в самом поцелуе, а в том, что Дазай решил буквально использовать его, как оружие. То, что когда-то связывало их, что заставило Чую поверить, что он не один в этом огромном и не слишком-то дружелюбно настроенном мире, теперь превратилось в способ надавить на него и посмотреть, что будет. И что самое паршивое — у Дазая почти получилось. Чуя вспомнил, как они целовались раньше: когда-то агрессивно и жадно, словно даже здесь пытались соревноваться; порой лениво и расслабленно, когда не надо было никуда спешить и они просто валялись вместе в кровати; а иногда — и это было самым странным — непривычно бережно, словно Дазай в кои-то веки боялся спугнуть то, что между ними происходило, и тогда его губы были мягкими, невесомыми, и Чуя терялся от этой неожиданной нежности гораздо сильнее, чем от любой агрессии. А теперь он целовал его, чтобы вывести хоть на какие-то эмоции и доказать свою правоту, и от этой мысли Чуе хотелось запустить бутылкой в стену. Он сделал ещё глоток, чувствуя, как алкоголь понемногу размывает края сознания, но от этого, вопреки ожиданиям, становилось только хуже, потому что даже лёгкая потеря контроля над мыслями открывала простую и отвратительную правду — он хотел ответить. В ту самую секунду, когда губы Дазая прижались к его губам, Чуя только каким-то чудом не поддался рефлексам, которые буквально кричали ему ответить, притянуть ближе, прикусить губу, но не от злости, а потому что им обоим нравилось, когда он так делал. И от этого осознания тошнило, как будто он уже напился вдрызг, потому что это означало, что Дазай до сих пор имел над ним власть и все попытки убедить себя в безразличии оказались пустышкой. Но если бы обстоятельства сложились иначе, если бы Дазай с самого начала повёл себя по-другому — не заявился бы в бар как ни в чём не бывало, не болтал бы о ерунде в кабинете так, будто они просто поссорились, а пришёл бы и сказал прямо, без своих обычных штучек, — то Чуя бы, наверное, повёлся. Пусть и чувствовал бы себя после этого полным идиотом. Но Дазай не умел говорить прямо, а Чуя не умел прощать без слов, и именно поэтому он сейчас сидел на полу собственной кухни и пил виски, гоняя туда-сюда одни и те же вопросы, от которых уже начинала болеть голова. Он сделал ещё глоток — уже не из стакана, а прямо из горла, потому что возиться с переливанием казалось слишком сложным и бессмысленным занятием, — и почувствовал, как алкоголь наконец начинает делать своё дело. Тревоги никуда не делись, но сознание притупилось достаточно, чтобы они стали фоновым шумом, от которого уже не выворачивало наизнанку. Чуя смотрел в тёмный угол кухни, где смутно угадывались очертания стола и стула, и думал о том, что завтра он вернётся на работу и снова увидит Дазая, и ему придётся делать вид, что ничего не было. Что он не сидел тут, надираясь в одиночестве, вспоминая их поцелуи и думая о том, насколько близок был к тому, чтобы сегодня ответить. Невесело усмехнувшись, Чуя снова поднёс бутылку к губам, чувствуя, как немного виски проливается мимо и стекает на ворот рубашки. Он вдруг понял, что смертельно устал от этого бесконечного внутреннего противостояния, которое вёл сам с собой последние четыре года и которое теперь, после возвращения Дазая, разгорелось с новой силой. Устал злиться. Устал держать лицо. Устал убеждать себя в том, что ему плевать, когда на самом деле ему было не плевать с той самой секунды, как Дазай опустился на соседний стул в чёртовом баре и заговорил с ним так, будто ничего не случилось. Завтра ему наверняка будет паршиво, он проснётся с головной болью и противным привкусом во рту, который неизменно появлялся наутро, если перепить крепкого алкоголя. Но Чуе, который последние годы только и делал, что всё контролировал, было плевать. С последствиями он будет разбираться по факту, а сегодня ему хотелось только одного — вырубиться. Не спать, а именно вырубиться, потерять связь с реальностью, только бы избавиться от этого противного чувства где-то под рёбрами, которое он отказывался называть тоской.