Соль

Неделю спустя. Город окончательно утонул в серости - как будто кто-то нажал на кнопку «усилить осень» и забыл её выключить, а может быть, выключатель сломался, и теперь до самого ноября, а то и до декабря, не будет ничего, кроме этого мокрого, тягучего, липкого света, который просачивается сквозь окна и ложится на парты, на лица, на руки, окрашивая всё в один и тот же цвет - цвет старой простыни, которую стирали слишком много раз, пока она не перестала быть белой и не стала просто тряпкой, которую жалко выбросить, но и использовать уже нельзя. Геннадий садится рядом с Григорием без вопросов - просто ставит рюкзак на парту, и Григорий пододвигает тетради, освобождая место, косо поглядывая в серые как пыль глаза. Геннадий не чувствует ничего особенного. Он просто подсаживается к человеку, который не раздражает, - и это уже достижение, потому что обычно все раздражают: Толстый - своей говорливостью, учителя - своим лицемерием, мать - своей слабостью, отец - своей жестокостью. Этот рыжий не раздражает, и Геннадий не знает, почему, но и не хочет знать, потому что знать - значит анализировать, а анализировать - значит приближаться к опасной черте, за которой можно обнаружить что-то, что нарушит привычный порядок вещей, а порядок вещей его устраивает - учёба, дом, сигареты, драки, и никаких лишних чувств, потому что чувства - это роскошь, которую его семья не может себе позволить, и он не может, и не хочет, и не умеет. Григорий пишет что-то в тетради - Геннадий видит его пальцы, бледные, длинные, с аккуратно подстриженными ногтями, и эти пальцы двигаются быстро, но без суеты, как у человека, который привык записывать то, что нельзя доверить памяти, потому что память может подвести, а бумага стерпит всё - и грехи, и сомнения, и те слова, которые нельзя произносить вслух, даже в церкви, даже на исповеди, даже когда иконы смотрят в другую сторону. Геннадий не спрашивает, что он пишет, - ему всё равно, и это «всё равно» - честное, без примеси любопытства, без того болезненного интереса, который заставляет заглядывать в чужие тетради, чужие жизни, чужие трещины. На уроке литературы учительница снова говорит о Достоевском - кажется, она застряла на «Преступлении и наказании» и не собирается оттуда выходить, как застревают на какой-нибудь главе, перечитывая её снова и снова, надеясь найти то, что упустили в первый раз, но не находят, потому что то, что они ищут, находится не в книге, а в них самих, и книгу они используют как зеркало, в котором отражаются их собственные страхи и надежды, а страхи у всех разные, и надежды у всех разные, и каждый видит в Раскольникове себя - кто-то убийцу, кто-то жертву, кто-то и то и другое. Геннадий не слушает - он слушает дыхание соседа. Оно ровное, спокойное, как у кошки, которая притворяется спящей, но лапы готовы к прыжку, и в этом ритме Геннадий улавливает что-то знакомое - не то чтобы он слышал это дыхание раньше, просто оно совпадает с его собственным, как будто они дышат в одном темпе, и это совпадение не кажется ему значимым, просто физиологией - два живых организма рядом, их сердца бьются с разной частотой, но дыхание может синхронизироваться само, без желания, без участия воли, как синхронизируются капли воды на стекле, когда дождь идёт достаточно долго. Григорий поднимает руку - не резко, а плавно, как будто это движение отрепетировано сотни раз. Учительница кивает, и он начинает говорить - негромко, но так, что слышно даже на последней парте: - Раскольников переступает черту не потому, что он хочет проверить, «тварь он дрожащая или право имеет». А потому, что он уже чувствует себя по ту сторону. Он родился там. Или его туда перенесли. И теперь он пытается доказать себе, что переступил черту по собственной воле, что это был его выбор. Но на самом деле выбора не было. Его вытолкнули. Геннадий смотрит на его профиль - острые скулы, длинные ресницы, веснушки, которые в этом сером свете кажутся не золотыми, а какими-то пепельными, выцветшими, как старая фотография, на которой нельзя разобрать, где кончается лицо и начинается фон. Он не согласен - если бы его спросили, он бы сказал, что выбор есть всегда, просто иногда все варианты одинаково плохи, и ты выбираешь тот, который меньше похож на дерьмо, но это всё равно выбор, и от ответственности за него никуда не деться, и не надо прикрываться тем, что тебя вытолкнули, потому что вытолкнуть могут только труса, а если ты не трус, ты устоишь, даже если на тебя давят всей стеной. Но он не говорит этого вслух, потому что его мнение никого не волнует, и потому что ему, в общем, всё равно, прав Григорий или нет - это не экзамен, не проверочная, не тот случай, когда нужно найти единственно верный ответ, чтобы получить хорошую оценку и чтобы отец не спросил: «Почему не пятёрка? Ты же умный, ты можешь лучше», - а он не может лучше, он может только так, средне, потому что ему лень, или потому, что он боится быть лучше, потому что быть лучше - значит быть заметнее, а заметных бьют, и он не хочет быть битым, он хочет быть незаметным, как трещина на потолке, которую не замечают, пока она не станет слишком большой, а когда она становится слишком большой, уже поздно, потому что потолок рушится, и ты остаёшься под обломками, и все делают вид, что так и надо, что ты сам виноват, что не заметил вовремя, что не заделал, что не позвал на помощь, когда ещё можно было позвать. Перемена. Геннадий выходит в коридор, встаёт у окна, смотрит на гаражи и покрышки, которые стали привычным пейзажем, как иконы в доме Григория, - они всегда здесь, и ты уже не замечаешь их, пока кто-то не спросит: «А что это за гаражи?» - и тогда ты смотришь и видишь их как в первый раз, и они кажутся чужими, хотя ты видел их тысячу раз, просто никогда не вглядывался. Григорий проходит мимо - идёт медленно, смотрит под ноги, как будто боится наступить на трещину в асфальте, хотя трещин здесь так много, что на них не наступить невозможно, и Геннадий окликает его - не потому, что хочет поговорить, а потому, что ему скучно, и говорить не с кем, а этот рыжий хотя бы не бесит, и это уже достаточная причина, чтобы открыть рот. - Ты чего такой правильный? Как тебя там, эээ....- спрашивает Геннадий, и в голосе его - обычная насмешка, та, которую он использует, когда хочет задеть, но не сильно, просто чтобы обозначить границы, как собака, которая рычит, чтобы показать, что это её территория, но не собирается кусать, пока ты не переступишь линию. Григорий останавливается. Поворачивается. Смотрит на него - спокойно, без испуга, без вызова, просто смотрит, как смотрят на предмет, который нужно изучить, прежде чем принять решение. Геннадий не любит, когда на него так смотрят, потому что обычно люди отводят глаза, когда он встречается с ними взглядом, - отводят быстро, как будто обожглись, а этот не отводит, и это почему-то не раздражает, хотя должно, потому что Геннадий привык, чтобы люди боялись, а этот не боится, и это «не боится» заставляет его чувствовать себя не победителем, а кем-то другим, кем он не привык быть. - Григорий, - говорит рыжий, и Геннадий замечает, что он произносит своё имя с какой-то особенной интонацией, как будто хочет, чтобы его запомнили, или, наоборот, проверяет, запомнил ли Геннадий, но Геннадий запомнил, хотя не хотел, потому что память у него хорошая, и он запоминает всё, что считает нужным, а что не считает нужным - забывает, но имя Григорий почему-то попало в первый список, хотя он не прилагал для этого никаких усилий. - А ты? - спрашивает Григорий. - Геннадий, - отвечает он, как отвечают на уроке, когда вызывают к доске, - без эмоций, без желания продолжить разговор, просто констатация факта, не более. - Ты чего такой правильный, Григорий? - повторяет Геннадий, потому что первый вопрос повис в воздухе, как дым, который не рассеивается, потому что ветра нет, и Геннадий не любит, когда его вопросы остаются без ответов, хотя сам он часто отвечает односложно или не отвечает вообще. - Все тусуются, общаются, а ты сидишь один и книжки читаешь. Не надоело? - Я просто учусь, - отвечает Григорий, и Геннадий слышит в его голосе то, что слышит уже не в первый раз, - усталость, которая не от недосыпа, а от чего-то другого, от того, что он не может назвать, потому что не знает таких слов, а если бы знал, то не сказал бы, потому что слова о чувствах - это не для них, это для девчонок, которые собираются в туалете и обсуждают мальчиков, и для учительниц, которые читают стихи на уроках литературы и плачут, потому что у них несчастная любовь, а у Геннадия нет несчастной любви, у него есть только усталость, злость и желание, чтобы его оставили в покое. - А это разве не правильно? - добавляет Григорий, и в его голосе появляется что-то - может быть, вызов, а может быть, просто усталость, которая ищет выход и находит его в этом вопросе, который не требует ответа. - Правильно - скучно, - Геннадий пожимает плечами. Он слышал эту фразу от отца, когда тот говорил про трезвых мужиков: «Правильные - скучные. С ними не выпьешь, не поговоришь по душам». Геннадий не знал, что такое «поговорить по душам», но фразу запомнил, и теперь она пригодилась, хотя он не уверен, что она подходит к этой ситуации, но звучит убедительно, и этого достаточно. - Может быть, - Григорий пожимает плечами в ответ, и Геннадий замечает, как он сжимает пальцы на лямке рюкзака - не сильно, но с напряжением, как будто он сдерживается, не говорит того, что хочет, и Геннадий знает это движение, потому что сам так делает, когда отец начинает кричать, а он стоит и слушает, и сжимает кулаки, и считает до ста, и ждёт, когда это закончится, но это не заканчивается, и он разжимает кулаки, и на ладонях остаются следы от ногтей, и он смотрит на них и думает, что это единственное доказательство того, что он ещё жив, потому что живые оставляют следы, а мёртвые - нет. - Но мне не скучно. Он уходит, и Геннадий смотрит ему вслед, и в голову лезет мысль - не новая, не оригинальная, но почему-то настойчивая, как комар, который жужжит над ухом, и не улетает, и не садится, и не дает покоя, пока ты его не прихлопнешь, но прихлопнуть эту мысль нельзя, потому что она не комар, она - часть его самого, часть, которую он не хочет признавать, потому что если признает, то придётся что-то менять, а менять он не умеет, он умеет только бить и молчать, и эти два умения заменяют ему всё остальное. На следующей перемене Геннадий снова видит Григория - тот стоит у окна на первом этаже, смотрит на улицу, и в его позе нет ничего особенного, просто стоит и смотрит, но Геннадий почему-то замечает, как свет падает на его волосы, делая их не рыжими, а почти огненными, как сухие листья, которые вспыхивают от одной спички, и думает о том, что этот рыжий - как зажигалка, которую носишь в кармане, и она может вспыхнуть в любую минуту, а может не вспыхнуть, и ты не знаешь, чего бояться больше - того, что она вспыхнет, или того, что нет, потому что если вспыхнет - будет пожар, а если нет - ты останешься в темноте, и никто не придёт, и ты не увидишь ничего, кроме собственных рук, которые не знают, что делать. Геннадий не знает, почему он продолжает садиться рядом с этим рыжим. Может быть, потому, что других свободных мест нет. Может быть, потому, что от окна лучше видно небо - такое же серое, как и всё остальное, но хотя бы не такое давящее, как стены класса, и когда смотришь на него, можно представить, что ты не здесь, а где-то далеко, где нет школы, нет отца, нет матери, нет ничего, только небо, и ты в нём, и ты свободен, и не надо ничего решать, и не надо ничего чувствовать, и можно просто быть, как облако, которое плывёт по течению, не зная, куда и зачем. А может быть, потому, что Григорий не задаёт лишних вопросов и не лезет в душу, и это качество Геннадий ценит больше всего, потому что его душа - это не то место, куда можно входить без стука, это скорее старый подвал, в котором хранятся вещи, которые нельзя показывать гостям, потому что они сломаны, или грязны, или просто никому не нужны, и он держит дверь в этот подвал на замке, а ключ носит на шее, и никто, кроме него, не знает, что за дверью. На третьем уроке - истории - учительница рассказывает о Наполеоне, о его походах, о том, как он хотел завоевать весь мир, но проиграл из-за русской зимы, и Геннадий слушает вполуха, потому что ему всё равно на Наполеона, который умер двести лет назад и который, если бы был жив сегодня, ничем не отличался бы от других мужиков в этом городе - пил бы, наверное, и бил жену, и проклинал всех, кто умнее и богаче, и завидовал, и злился, и никто бы не знал, что когда-то он хотел завоевать весь мир, потому что завоеватели без армии - это просто озлобленные старики, которых никто не боится и никто не жалеет. Григорий рядом с ним пишет что-то в тетради, и Геннадий замечает, что его почерк красивый, каллиграфический, как в церковных книгах, которые он видел однажды, когда мать водила его на Пасху, и ему показалось, что буквы там - не буквы, а узоры, которые ничего не значат, но должны означать что-то важное, потому что люди смотрят на них и крестятся, и плачут, и просят о чём-то, и Геннадий не понимал, о чём они просят, и зачем, и почему нельзя попросить утром, когда просыпаешься, и вечером, когда ложишься спать, зачем идти в это здание с золотыми куполами, где пахнет ладаном и старым деревом, где бабушки в платках толкаются локтями, чтобы поставить свечку поближе к иконе, где всё чужое, непонятное, ненужное. После уроков Геннадий идёт к выходу и видит Григория, который стоит у школьных ворот, смотрит на дорогу, и в его глазах Геннадий замечает то же самое выражение, что и в свой первый день здесь, когда он переступил порог этого класса, - не страх, не надежду, а что-то другое, какое-то спокойное ожидание, как будто он ждёт, когда начнётся дождь, который идёт уже четвёртый день, и он знает, что дождь не кончится, и ждёт не дождя, а чего-то другого, чего не может назвать, но чувствует, что это «что-то» приближается, и оно может быть хуже дождя, потому что дождь - это просто вода, а это - другое, и он боится, но не показывает, потому что показывать страх - значит признать, что ты слабый, а слабых бьют, и он не хочет быть битым, хотя, наверное, его бьют каждый день, только не кулаками, а словами, взглядами, молчанием, и от этих ударов синяки не проходят, они остаются внутри, как ржавчина на металле, и ты не видишь их, пока не разрежешь себя пополам, а разрезать нельзя, потому что тогда из тебя вытечет что-то, без чего ты не сможешь жить, даже если это «что-то» - просто пустота, которая держит форму, как вода в стакане, который перевернули, но вода не вылилась, потому что стакан закрыли крышкой, а крышку забыли, где оставили, и теперь стакан стоит вверх дном, и вода давит на крышку, и крышка вот-вот сорвётся, и тогда всё выльется, и останется только мокрое место на столе, которое кто-то вытрет тряпкой, и никто не вспомнит, что здесь был стакан. - Ты домой? - спрашивает Геннадий, подходя ближе. - Домой, - отвечает Григорий, и в этом слове Геннадий слышит то же самое, что слышит в своём «домой», когда идёт по улице и не хочет возвращаться, потому что дома его никто не ждёт, а если и ждёт, то только для того, чтобы сделать больно, и не обязательно физически, можно и словом, можно и взглядом, можно и тем, что не заметят, пройдут мимо, как будто тебя нет, как будто ты - мебель, которую можно передвинуть, или выкинуть, или оставить, но никто не спросит, удобно ли тебе, и не жалко ли тебя, и не хочешь ли ты на другое место, потому что мебель не выбирает, мебель просто стоит, и её протирают от пыли раз в неделю, и всё. - А чего так быстро? - Геннадий не хочет, чтобы он уходил, и это «не хочу» пугает его, потому что он не привык хотеть, он привык брать, а хотеть - это слабость, это признание того, что тебе что-то нужно, а ему ничего не нужно, ему нужен только покой, тишина, чтобы никто не трогал, и чтобы батареи грели, и чтобы отец не приезжал слишком часто, и чтобы мать не плакала по ночам, и чтобы он сам мог заснуть без снов, в которых его кто-то бьёт, или он бьёт кого-то, или просто стоит в пустой комнате и не может найти выход, потому что все двери заперты, а ключи потеряны, и никто не ищет, потому что никто не знает, что он там. - Уроки кончились, - говорит Григорий, и в его голосе Геннадий слышит вопрос - он не спрашивает вслух, но спрашивает взглядом, который говорит: «А что ещё я могу делать? Куда мне идти? Домой? В библиотеку? В церковь? У меня нет других мест, кроме этих, и все они одинаково серые, одинаково пустые, одинаково ненужные». - Можно погулять, - Геннадий пожимает плечами, как будто это самая обычная вещь в мире - предложить прогулку человеку, которого он знает всего неделю от силы, с которым он не дружит, не общается, не делится секретами, просто сидит рядом на уроках, потому что место у окна лучше, чем место у стены. - Или ты боишься? - Чего мне бояться? - Григорий поднимает глаза, и Геннадий видит в его взгляде не испуг, а любопытство, как у человека, который никогда не пробовал апельсинов, потому что в его городе их не продают, и вдруг ему предлагают попробовать, и он смотрит на этот оранжевый шар и не знает, с какой стороны к нему подойти, и боится, что внутри окажется пустота, или горечь, или что-то, что он не сможет проглотить. - Меня, например, - говорит Геннадий, и в его голосе - не угроза, а игра, та самая, которую он ведёт со всеми, кто попадает в его поле зрения, - проверка на прочность, на страх, на то, как далеко можно зайти, и когда нужно остановиться, и что будет, если не остановиться вовремя. Григорий смотрит на него несколько секунд, и Геннадий чувствует, как его взгляд проникает куда-то внутрь, туда, куда никто не заглядывал, потому что никто не хотел, или боялся, или просто не замечал, что туда можно заглянуть, и Геннадий хочет отвести глаза, но не может, потому что если отведёт, то покажет, что ему страшно, а он не хочет показывать, что ему страшно, потому что он не должен бояться, он - тот, кого боятся, и если он начнёт бояться, то всё, что он строил годами, рухнет, как карточный домик, и он останется с пустыми руками и с пустотой в груди, и не будет знать, что делать. - Ты опасный? - спрашивает Григорий, и в его голосе нет ни страха, ни вызова, только вопрос, который он задаёт, потому что хочет знать ответ, и Геннадий вдруг понимает, что не знает, что ответить, потому что он никогда не считал себя опасным - он просто защищался, а защита иногда похожа на нападение, и те, кто смотрит со стороны, не видят разницы, и для них он - опасный, он - бунтовщик, он - тот, с кем лучше не связываться, и он привык к этому ярлыку, как привыкают к неудобной одежде, которая жмёт в плечах, но не снимают, потому что другой нет, и холодно, и надо во что-то одеваться, чтобы не замёрзнуть. - Опасный? Нет, - Геннадий делает шаг вперёд, и Григорий не отступает, и это «не отступает» кажется Геннадию то ли признаком смелости, то ли признаком глупости, то ли просто усталости, которая лишает сил даже на то, чтобы бояться. - Я просто... тот, кто видит. Он говорит это и сам не знает, что имеет в виду, и это «не знает» пугает его больше, чем любой ответ, потому что если он не знает, что говорит, значит, говорит не он, значит, кто-то другой говорит его голосом, а кто этот «другой», и откуда он взялся, и что ему нужно, и почему он выбрал именно этот момент, чтобы заговорить, и Геннадий смотрит на Григория и видит, как его зрачки расширяются, и как он сглатывает, и как его пальцы сжимают лямку рюкзака, и в этом жесте - всё, что Геннадий умеет читать в других: напряжение, готовность к бегству, и одновременно - нежелание бежать, потому что бежать некуда, потому что если убежать сейчас, то придётся убегать всю жизнь, и он устал убегать, он устал прятаться, он устал быть тем, кем его хотят видеть, и Геннадий понимает это, потому что сам устал, и они сейчас - два усталых человека в сером коридоре, и никто из них не знает, что будет дальше, и оба боятся, и оба не показывают, и это взаимное не-показание-страха связывает их сильнее, чем любая дружба, потому что дружба требует слов, а здесь слов нет, есть только взгляды, жесты, молчание, которое не давит, а держит, как сетка, которая растянулась и не рвётся, хотя на неё повесили тяжесть, которую она не должна выдерживать. - Видеть мало, - говорит Григорий, и его голос звучит тихо, но твёрдо, как у человека, который знает, о чём говорит, потому что он сам видел много такого, что лучше бы не видеть, и это знание делает его слова тяжелее, чем они есть на самом деле. - Надо ещё понимать. Он разворачивается и уходит, не попрощавшись, и Геннадий смотрит ему вслед и думает о том, что этот рыжий странный, и непонятный, и бесит, потому что говорит загадками и смотрит так, будто видит его насквозь, и Геннадий не привык, чтобы его видели насквозь, он привык, чтобы на него смотрели и отводили глаза, и это «отводили» подтверждало, что он сильный, а этот не отводит, и это не-отведение взгляда делает его слабым, потому что если тебя видят, ты уже не можешь спрятаться, и ты стоишь как на ладони, и все видят твои трещины, и царапины, и дыры, которые ты так старательно заделывал, и никто не говорит, что они есть, потому что все делают вид, что стена целая, но этот рыжий не делает вид, он смотрит прямо на трещину и говорит: «Я вижу», - и это «вижу» страшнее, чем любой удар, потому что удар можно вытерпеть, а от этого не спрячешься, и не убежишь, и не сделаешь вид, что тебе всё равно. Дома, за ширмой, Геннадий лежит на раскладушке и смотрит на трещину на потолке. Сегодня она кажется ему длиннее, чем обычно, но он знает, что это не так, просто он сегодня смотрел на неё дольше обычного, и от долгого взгляда всё кажется больше, и трещины, и страхи, и сомнения, и пустота, которая звенит в ушах, когда ты слишком долго лежишь в тишине и ждёшь, когда уснёшь, чтобы проснуться и снова жить этот день, который ничем не отличается от предыдущего, и который не запомнится ничем, кроме этого разговора, и этого взгляда, и этого «я вижу», которое он не может выкинуть из головы, как не может выкинуть запах ладана, который остался на его куртке после того, как Григорий прошёл мимо, и этот запах - чужой, не его, но он почему-то не хочет его смывать, и это «не хочет» пугает его, потому что он не знает, что это значит, и боится узнать, и знает, что если узнает, то уже не сможет забыть, и это знание изменит что-то в нём, что-то, что он привык считать неизменным, как трещину на потолке, которая всегда была там, и будет, пока не рухнет потолок, и не останется только небо - серое, пустое, бесконечное, в котором нет ни начала, ни конца, и нет никого, кто мог бы сказать: «Я вижу», - и чтобы это «вижу» значило хоть что-то. Он засыпает с этой мыслью и не помнит, что ему снилось, но просыпается с чувством, что он что-то потерял, или не потерял, а отдал, и не знает, кому, и не знает, зачем, и не знает, можно ли это вернуть, и если нельзя, то как с этим жить, и что делать с пустотой, которая стала немного больше, чем вчера, и с тишиной, которая звенит немного громче, и с трещиной, которая, может быть, всё-таки стала длиннее, просто он не заметил, потому что смотрел не на неё, а в карие глаза, которые сказали ему: «Видеть мало. Надо ещё понимать».