Соль

После уроков Геннадий не пошёл к Диману - сегодня у него не было «заказа», и компания собиралась только к вечеру, когда стемнеет и можно будет делать дела, не привлекая случайных прохожих и бдительных пенсионерок у подъездов. Он стоял у школьного крыльца, курил, смотрел, как ученики разбегаются в разные стороны - кто-то с родителями, кто-то с друзьями, кто-то один, ссутулившись, уткнувшись в телефон, чтобы не видеть никого вокруг. Сентябрьский ветер трепал волосы, забирался под куртку, и Геннадий чувствовал, как холод пробирается к костям, но не уходил, потому что домой возвращаться не хотелось - там ждал отец, который сегодня приехал из рейса, и это означало, что вечер будет либо тихим , либо громким. Геннадий не знал, чего ждать, и от этого незнания внутри разрасталось тоскливое, липкое чувство, похожее на то, когда стоишь на краю и не знаешь, шагнуть вперёд или отступить, и стоишь, и ждёшь, когда кто-то подтолкнёт, или когда земля сама обрушится под ногами, и тогда не надо будет выбирать, потому что выбора не будет, будет только падение, и тишина, и звон в ушах, который заглушит всё. Он уже собирался уходить, когда заметил Григория. Тот вышел из школы один - не с кем-то, не в компании, не в толпе, а один, как всегда, и его одиночество в этом потоке расходящихся учеников выглядело как трещина на гладкой стене: все проходят мимо, никто не замечает, но трещина есть, и она растёт, и когда-нибудь стена рухнет, и тогда все увидят, но будет поздно. Григорий шёл медленно, смотрел под ноги, и его плечи были ссутулены так, как будто он нёс на себе что-то невидимое, тяжёлое, что нельзя сбросить, нельзя переложить, можно только нести, пока ноги не подкосятся, и тогда упадёшь, и груз раздавит, и никто не придёт на помощь, потому что все заняты своими грузами, своими трещинами, своей серостью, из которой нет выхода. Геннадий не знал, зачем он это сделал. Он просто шагнул вперёд, преграждая путь, и сказал: - Пошли. Прогуляемся. Голос прозвучал грубее, чем хотелось, - не приглашение, а скорее приказ, и Геннадий мысленно выругался, потому что он не собирался никуда идти с этим рыжим, он вообще не собирался с ним разговаривать, он просто стоял и курил, и всё. Но слова уже сорвались с языка, и назад их не вернуть, как не вернуть дым, который выдохнул минуту назад, и который уже смешался с воздухом и стал частью этого серого неба, этого серого города, этой серой жизни, в которой даже слова не имеют веса, пока не сказаны, а когда сказаны - начинают жить своей жизнью, и ты не можешь их контролировать, они сами решают, куда идти и что делать. Григорий поднял голову. В его карих глазах Геннадий увидел удивление - не испуг, не радость, а именно удивление, как у человека, который привык, что его не замечают, и вдруг кто-то его заметил, и этот кто-то - не учитель, не родитель, не случайный прохожий, а тот, с кем он делит парту уже две недели и с кем почти никогда не разговаривает, кроме как на переменах, когда нужно сказать «привет» или «пока», и этого достаточно, чтобы не чувствовать себя совсем одиноким. - Куда? - спросил Григорий. - К гаражам, - Геннадий кивнул в сторону, где за школьным забором начинались ряды бетонных коробок, ржавых ворот, битого стекла и вечного запаха бензина. - Там никто не ходит. Покурим. - Я не курю. - Постоишь рядом, я не кусаюсь. Он сказал это так, будто это было само собой разумеющееся - что Григорий пойдёт за ним, будет стоять рядом, дышать тем же воздухом, смотреть на то же серое небо, и не задавать лишних вопросов. И Григорий не задал. Он просто кивнул и пошёл рядом, и Геннадий почувствовал, как его плечо почти касается плеча Григория, и это «почти» не напрягало, как напрягло бы, если бы на месте Григория был кто-то другой, потому что другие обычно либо сторонились его, либо лезли с дурацкими разговорами, либо пытались доказать, что они не боятся, и это всегда было фальшиво, как дешёвые духи, которыми брызгается учительница после того, как покурит в туалете. А Григорий не лез, не доказывал, не сторонился - он просто шёл рядом, и его молчание было не натянутым, не трусливым, а каким-то естественным, как дождь, который идёт, и ты не можешь его остановить, и не хочешь, потому что дождь смывает пыль и грязь, и после него воздух становится чище, хотя и ненадолго. Они шли молча. Геннадий курил, выпуская дым в серое небо, и дым смешивался с туманом, и Геннадию казалось, что он и Григорий - тоже часть этого тумана, такие же размытые, не имеющие чётких границ, и если кто-то посмотрит на них со стороны, он не поймёт, где один заканчивается и начинается другой, и, может быть, это и есть то самое, о чём Григорий писал в своей тетради: «Кажется, я существую только тогда, когда на меня смотрят». Потому что сейчас, когда Геннадий смотрел на него краем глаза, Григорий существовал - шёл, дышал, иногда переступал через лужи, иногда обходил битое стекло, и все эти движения были живыми, настоящими, не притворными. А когда Геннадий отворачивался, ему казалось, что Григорий исчезает, растворяется в воздухе, и остаётся только пустота, и только хруст гравия под ногами, и только запах ладана, который почему-то не выветривался, хотя они уже давно отошли от школы, и церковь была в другой стороне. Гаражи встретили их привычным запахом - бензин, ржавчина, мокрая трава, которая пробивалась сквозь трещины в асфальте, и ещё что-то сладковато-приторное, от чего у Геннадия першило в горле, но он уже привык и почти не замечал. Грязные собаки спали у мусорных контейнеров, поджав хвосты, и даже не подняли голов, когда они прошли мимо, потому что в этом городе собаки привыкли, что люди не обращают на них внимания, и они не обращают внимания на людей, и это взаимное невнимание было единственной формой сосуществования, которую они знали. Геннадий сел на бетонный блок - холодный, шершавый, с выбоинами, в которых застоялась дождевая вода - и достал новую сигарету. Григорий не сел. Он стоял рядом, чуть сзади, и Геннадий чувствовал его присутствие как лёгкое тепло на спине - не горячее, не согревающее, а просто отметку, что он не один, что кто-то есть, и этот кто-то дышит, и его дыхание синхронизируется с его собственным, и это не имеет значения, но почему-то запоминается. - Сядь, - сказал Геннадий, не оборачиваясь. - Не стой как памятник. Григорий помедлил, потом сел - на соседний блок, чуть дальше, чем надо, чтобы их плечи не касались. Геннадий заметил, как он осторожно положил руки на колени, как будто боялся испачкать пальцы о ржавчину или бетонную пыль. В этом жесте было что-то от музея - когда человек боится прикоснуться к экспонатам, потому что они древние, ценные, и он не уверен, что имеет право их трогать. Геннадий подумал, что Григорий, наверное, и к жизни относится так же - как к музею, в котором он чужой, и где всё нужно рассматривать издалека, не касаясь, не нарушая, не оставляя следов. - Ты всегда такой правильный? - спросил Геннадий, выпуская дым в небо. - Даже здесь, где никто не видит. - А что значит «правильный»? - ответил Григорий вопросом на вопрос, и в его голосе Геннадий услышал не вызов, а искреннее любопытство, как у человека, который давно живёт с ярлыком, но никогда не задумывался, что он означает, и теперь, когда его спросили, понял, что не знает ответа. - Ну... - Геннадий задумался. Он никогда не формулировал это словами - «правильный» было просто словом, которое он использовал, чтобы описать тех, кто не пил, не курил, не дрался, не матерился, ходил в церковь и делал уроки. Но Григорий делал уроки, не пил, не курил, не дрался и не матерился, но при этом не вызывал у Геннадия того чувства, которое он обычно испытывал к правильным - желания ударить, чтобы стереть с лица эту правильность, как стирают с доски надоевшую формулу. - Не знаю. Просто... не как все. - А как все - это как? - Ну, - Геннадий пожал плечами, - курят, пьют, матерятся, гуляют по ночам, на девчонок смотрят, дерутся иногда. Нормально. - А я не нормальный? Геннадий посмотрел на него. В сером свете лицо Григория казалось бледным, почти прозрачным, как старый фарфор, на котором видны все трещины, если поднести к свету. Геннадий не знал, что ответить. «Ненормальный» - это слишком грубо. «Правильный» - слишком плоско. «Странный» - слишком просто. Григорий был чем-то другим, чем-то, для чего у Геннадия не было слов, потому что его словарь формировался в гаражах, на драках, в очередях за водкой, и в этом словаре не было места для рыжих мальчиков, которые читают Достоевского и пишут в тетрадях про пустоту и колени, продавившие деревянный пол. - Не знаю, - сказал он наконец. - Ты просто есть. И этого достаточно. Григорий не ответил. Он смотрел на гаражи, на серое небо, на собак, которые спали у контейнеров, и в его взгляде было что-то, от чего Геннадию стало не по себе - не страшно, а неуютно, как будто он надел чужую одежду, и она жмёт под мышками, и неудобно, и хочется снять, но снимать нечего, потому что своя потерялась, а в чужой ходить надо, потому что холодно. - А ты зачем сюда ходишь? - спросил Григорий. - Тут же ничего нет. Только гаражи и собаки. - Затем же, зачем и ты, - Геннадий затянулся, выпустил дым. - Чтобы не быть там. - Где - «там»? - Дома. Григорий замолчал. Геннадий не смотрел на него, но чувствовал, как напряжение в его плечах спадает - не полностью, не расслабление, а какое-то облегчение, как будто он выдохнул то, что держал в лёгких слишком долго, и теперь может дышать, но боится, что следующий вдох будет таким же тяжёлым, как и все предыдущие, и поэтому не торопится. - А у тебя дома плохо? - спросил Григорий тихо, почти шёпотом, как спрашивают о чём-то, что нельзя спрашивать вслух, потому что ответ может оказаться слишком правдивым, а правда - это оружие, и оружие не дают в руки тем, кто не умеет им пользоваться. - Нормально, - Геннадий пожал плечами. - Как у всех. Он соврал, и они оба это знали. У Геннадия не было «как у всех» - у него был вечно пьяный отец, вечно плачущая мать, вечно пустой холодильник, вечно треснувший потолок, который он разглядывал каждую ночь, и этот потолок был его главным собеседником, его летописью, его зеркалом, в котором он видел не себя, а трещины, которые росли, и не мог их остановить, и не хотел, потому что если трещины перестанут расти, то и он перестанет быть, и это будет не смерть, а заморозка, а он не хотел быть замороженным, он хотел быть живым, даже если для этого нужно трескаться и рушиться. - У меня тоже нормально, - сказал Григорий, и в его голосе было столько же правды, сколько и в голосе Геннадия, то есть нисколько. Они замолчали. Геннадий докурил, бросил бычок в лужу, где тот зашипел и погас. Григорий смотрел на дым, который поднимался от сигареты и растворялся в воздухе, и Геннадий заметил, как его глаза следят за этим движением - не напряжённо, а скорее заворожённо, как будто он видел в дыму что-то, чего другие не видят, и это «что-то» было важным, но он не мог его объяснить, потому что для этого нужны были слова, а слова застревали в горле, как те самые псалмы, которые читал отец, и которые не очищали, а просто заполняли пустоту, делая её ещё больше. - Слушай, - сказал Геннадий, нарушая тишину, потому что молчать слишком долго было опасно - в тишине начинали звучать мысли, а мысли были липкими, как та сентябрьская серость, которая оседала на лёгкие, и от них хотелось кашлять, но нельзя, потому что кашель привлечёт внимание, а внимание - это вопрос «что с тобой?», а на этот вопрос нет ответа, или есть, но его нельзя произносить вслух. - Ты зачем перечитываешь «Идиота»? Ты же знаешь, чем кончится. Григорий посмотрел на него - долго, как будто решал, стоит ли говорить правду или лучше придумать что-то обычное, что не ранит и не оголит. Геннадий видел эту борьбу - не на лице, а в том, как дёрнулась его шея, как сжались пальцы на коленях, как он сглотнул, прежде чем ответить. И когда он ответил, его голос был тихим, почти неслышным, но каждое слово падало на бетон, как капля воды на раскалённую сковородку, и шипело, и испарялось, оставляя после себя только воспоминание о звуке. - Я каждый раз замечаю что-то новое. То, чего не заметил в прошлый раз. - Григорий помолчал, потом добавил: - Мышкин - он ведь тоже не вписывался. Его все считали дураком, потому что он был другим. Но он видел то, чего не видели другие. И это делало его одиноким. Не умным - одиноким. Геннадий не читал «Идиота», но слышал, о ком идёт речь. Князь, который был слишком добрым для этого мира, и мир его не принял, и он остался один, с своей добротой, которая никому не была нужна, и с своей правдой, которую никто не хотел слышать. Геннадий подумал, что Григорий, наверное, видит в этом князе себя - такого же непонятого, такого же чужого, такого же одинокого в толпе, которая считает его странным, потому что он не такой, как все, и не хочет быть таким, как все, и не может, даже если бы захотел. - А ты поэтому их читаешь? - спросил Геннадий. - Книги? Чтобы не быть одиноким? - Нет, - Григорий покачал головой. - Чтобы понять, что одиночество - это не только у меня. Что другие тоже... ну, тоже чувствуют это. И когда читаешь, оно становится меньше. Не исчезает, а просто становится меньше. Как дым, который растворяется в воздухе. Он есть, но его не видно, и можно дышать. Геннадий не знал, что ответить. Он никогда не читал книг, чтобы чувствовать себя менее одиноким, - он не читал их вообще, потому что в книгах была чужая жизнь, а его собственная была такой серой, что даже чужая казалась ему слишком яркой, и от этой яркости болели глаза, и хотелось закрыть их и не открывать, пока яркость не погаснет, и не останется только серая, привычная, не требующая усилий тьма. Но сейчас, глядя на Григория, который сидел на бетонном блоке и смотрел на дым, растворяющийся в тумане, Геннадий подумал, что, может быть, в книгах есть что-то, чего он не понимает, но что помогает этому рыжему мальчику не сломаться окончательно, и это «что-то» не было ему нужно, но он почему-то радовался, что оно существует, и что Григорий может им пользоваться, даже если сам он никогда не научится. - Слушай, - сказал Григорий после долгой паузы, и его голос звучал иначе - не тихо и спокойно, а как-то отстранённо, как будто он говорил не с Геннадием, а с самим собой, и Геннадий просто оказался рядом и случайно услышал то, что не предназначено для чужих ушей. - Иногда мне кажется, что я не существую. Что я - просто чья-то выдумка. И если тот, кто меня выдумал, перестанет думать, я исчезну. Геннадий повернулся к нему. В профиль Григорий был похож на старую фотографию - черты застывшие, глаза пустые, и только ветер шевелил рыжие волосы, доказывая, что это не картинка, а живой человек, который дышит, и говорит, и чувствует, хотя сам не уверен в этом. - Это глупости, - сказал Геннадий. - Ты есть. Я тебя вижу. - Видеть - это не значит знать, - ответил Григорий, не поворачиваясь. - Ты можешь видеть отражение в зеркале, но это не значит, что за зеркалом кто-то есть. Может быть, там пустота. И я - пустота. И всё, что ты видишь, - просто картинка, которую кто-то нарисовал, чтобы обмануть тебя. Геннадий хотел сказать что-то вроде «хватит нести чушь», но слова застряли в горле, потому что он вдруг понял, что Григорий говорит не для того, чтобы его переубедили, - он говорит, потому что не может молчать, потому что если он замолчит, пустота заполнит его целиком, и тогда он действительно исчезнет, и останется только рыжий парик на бетонном блоке, и никто не вспомнит, кто его носил, и зачем, и почему он исчез. - Смотри, - Геннадий протянул руку и дотронулся до плеча Григория - не сильно, не грубо, а просто, чтобы тот почувствовал, что он здесь, что он не один, что его касаются живые пальцы, и эти пальцы не призраки, и он сам не призрак, потому что призраков не касаются, они проходят сквозь них, как дым сквозь туман, не оставляя следа. - Чувствуешь? Значит, ты есть. Григорий посмотрел на руку, потом на Геннадия. В его карих глазах было что-то, чего Геннадий не мог прочитать - не благодарность, не страх, не удивление, а что-то другое, для чего у него не было названия, потому что он не привык анализировать чужие взгляды, он привык их блокировать или отвечать на них ударом. Но сейчас он не хотел блокировать и не хотел ударить. Он хотел просто сидеть и смотреть на этого рыжего мальчика, который боится исчезнуть, и чувствовать, как его плечо под пальцами перестаёт дрожать, и как напряжение уходит, и как Григорий выдыхает - долго, тяжело, как будто он нырял и наконец вынырнул на поверхность, и воздух обжигает лёгкие, и это больно, но это боль жизни, которая доказывает, что ты ещё жив, что ты ещё существуешь, что ты ещё не исчез. - Спасибо, - тихо сказал Григорий, и Геннадий убрал руку, потому что держать её дольше было бы уже чем-то большим, чем простое «я здесь, я с тобой», а он не был готов к большему, и не знал, будет ли готов когда-нибудь, и не хотел знать, потому что знать - значит выбирать, а выбирать он не умел, он умел только бить и молчать, и сидеть на бетонных блоках с рыжим мальчиком, который боится исчезнуть. Они сидели молча, смотрели на серое небо, и Геннадий не знал, сколько времени прошло - минута, час, вечность. Он знал только, что сегодня он не пошёл к Диману, не стоял в гаражах с теми, кто через пару лет даст ему первый раз, и не слушал разговоры о деньгах, о силе, о том, кто кого и когда. Он сидел здесь, с Григорием, и это не было ни лучше, ни хуже - это было просто по-другому, и это «по-другому» не пугало его, как пугало обычно всё новое, а просто было, как этот бетонный блок под ним, как этот серый воздух вокруг, как этот рыжий мальчик, который существовал, даже когда на него не смотрели. Когда они пошли обратно, Геннадий заметил, что Григорий идёт чуть быстрее, чем обычно, и его плечи не так сильно ссутулены, и в его походке появилось что-то, чего не было раньше - может быть, чуть больше свободы, может быть, чуть меньше тяжести, а может быть, ему просто показалось, потому что он хотел увидеть перемены, но перемен не было, и не могло быть, потому что две недели - это слишком мало, чтобы что-то изменить, и слишком много, чтобы забыть. У школьных ворот они разошлись в разные стороны. Григорий не сказал «до завтра», и Геннадий не сказал, и это молчание было правильным - не тяжёлым, не давящим, а просто завершением, как последняя нота в песне, которая не допета, но и не оборвана, и ты знаешь, что она будет продолжена, просто не сейчас, а завтра, или послезавтра, или когда-нибудь, когда вы снова сядете на бетонный блок, и снова будете смотреть на серое небо, и снова не будете знать, что сказать, и это незнание будет вашим общим языком, которым вы говорите, даже когда молчите. Дома Григорий прошёл мимо отца, который сидел в красном углу и читал Писание, и отец не поднял головы, не спросил, где он был, не сказал ни слова - только иконы смотрели на Григория своими чёрными глазами, и в их взгляде было то же, что и всегда: требование, ожидание, осуждение, и ещё что-то, чего Григорий не мог назвать, потому что иконы не умеют выражать чувства, они только смотрят, и смотрят, и смотрят, пока ты не начинаешь чувствовать себя стеклянным, прозрачным, пустым. Он зашёл в свою комнату, закрыл дверь, сел за стол. Иконы смотрели с другой стороны - Спас Нерукотворный, Богородица Умиление, Николай Угодник с чёрными от времени пальцами. Григорий не молился. Он открыл тетрадь, нашёл чистую страницу, взял ручку. Пальцы дрожали - не от холода, не от страха, а от того, что внутри, под рёбрами, что-то клокотало, как вода в чайнике, который вот-вот закипит, и пар сорвёт крышку, и тогда всё выплеснется наружу, и останутся только мокрые стены и пустота, которая была до кипения, и будет после. Он написал: «Сегодня я пошёл с ним к гаражам. Он курил, а я стоял рядом. Мы почти не говорили, но я чувствовал - он видит меня. Не молитвы, не грехи, не пустоту - а меня. Того, кто хочет существовать. Того, кто боится исчезнуть. Он дотронулся до моего плеча. Сказал: «Чувствуешь? Значит, ты есть». И я почувствовал. Не его пальцы - тепло. В первый раз за много дней мне было тепло. Отец говорит, что тепло - это от беса. Что настоящая благодать - это холод, потому что холод очищает, а тепло расслабляет и ведёт к греху. Но если это грех - почему мне хочется, чтобы он дотронулся снова? Почему я хочу, чтобы он смотрел на меня? Почему я хочу существовать для него, даже если для Бога я пустота? Может быть, я и есть грех. Может быть, я родился грехом, и никакие молитвы не смогут меня очистить, потому что грех нельзя очистить, грех можно только изгнать, а изгнать - значит убить. И я не хочу умирать. Я хочу, чтобы он снова дотронулся до моего плеча. Я хочу, чтобы мне было тепло. Даже если это цена - вечный холод после. Я боюсь завтрашнего дня. Не потому, что будет снова пост или молитвы. А потому, что я не знаю, увижу ли я его. И если не увижу - исчезну ли я снова. Или останусь, но пустой, как эта тетрадь, которую я заполняю словами, чтобы не заполняться пустотой. Прости меня, Господи. Я не знаю, о чём я прошу. Я просто хочу быть. Хотя бы для него. Хотя бы сегодня». Он закрыл тетрадь, положил её под подушку, лёг. Иконы смотрели, и в их взгляде не было ни тепла, ни холода - только ожидание. И тишина, которая звенела в ушах, как колокол, который никто не раскачивал, но он всё равно звонил, и звон этот был хуже любого крика, потому что крик можно перекричать, а тишину - нельзя, её можно только слушать, и ждать, и надеяться, что завтра кто-то снова дотронется до твоего плеча и скажет: «Ты есть».