Внутри и снаружи алых стен
25 мая 2026 г., 19:31
Дворцовый двор утопал в суете. Слуги в серо-голубых одеждах сновали, словно встревоженные муравьи, выгружая лакированные сундуки из обоза, который все еще пах дальней дорогой – пылью тракта, лошадиным потом и чужим, восточным ветром. Хуа Чен стоял на верхней ступени западной галереи, опираясь плечом о деревянный столб, увитый резными облаками. Отсюда было видно все, но его самого укрывала густая тень стрехи. Он сунул в рот засахаренную ягоду боярышника из маленького шелкового мешочка, которую ему поднес один из слуг, и раздавил ее зубами с хрустом. Кисло-сладкий сок обжег язык, но он даже не поморщился. Все его внимание было приковано к карете. Вернее, к тонкому запястью, которое показалось из-за тяжелой парчовой шторки. Запястье было бледным, словно вырезанным из белого нефрита, и до смешного хрупким. Хуа Чен сглотнул и почувствовал, как ягода провалилась куда-то глубже, чем нужно, заставив его поперхнуться воздухом. «Твою ж…» – подумал он, но вслух лишь шумно выдохнул через нос, закашлявшись. — А-Чен, ты чего забился, как сыч в дупло? — раздался звонкий, слегка нахальный голос сбоку. Шу Джоу, его младший двоюродный брат, возник словно из-под земли. Худой, жилистый, с вечной тенью улыбки на смугловатом лице и небрежно заколотым пучком, из которого уже выбились несколько прядей. Он, в отличие от Хуа Чена, одевался проще: темно-синий халат, подпоясанный кожаным шнуром с нефритовой подвеской, и никакой вышивки с драконами. За это Хуа Чен его немного презирал, но и любил одновременно. Шу Джоу был единственным, с кем можно было не держать осанку.— Я не забился, — буркнул Хуа Чен, не поворачивая головы. — Стою. Дышу. Воздух здесь лучше, не пахнет твоим потом после тренировки.
— А я смотрю, ты даже принарядился, — Шу Джоу обошел его, бесцеремонно ткнув пальцем в золотого дракона на его плече. — Этот халат, поди, тяжелее твоего доспеха. Ради кого? Не ради же меня. Я тронут до глубины души.
— Заткнись, — беззлобно отозвался Хуа Чен, наконец повернувшись. Его лисьи глаза сузились, превратившись в две острые щелочки. — И пальцы свои убери, пока не сломал.
— Ах, какой грозный наследник, — рассмеялся Шу Джоу, сделав шаг назад и картинно вскинув руки. — Я всего лишь пришел взглянуть на твою нареченную... Ой, прости, нареченного. Говорят, он красив, словно божество, сошедшее с фрески. Даже наши слуги, которые в жизни ничего изящнее мотыги не видели, уши развесили.
— Это нелепый договор, — процедил Хуа Чен, скрещивая руки на груди. Ткань ханьфу натянулась на его плечах, дракон пошел складками. — Политическая сделка. Мне семнадцать, ему семнадцать. Родители развлеклись когда-то, а нам теперь расхлебывать. Я даже не знаю его толком. Видел раз, два года назад. Он мне веер предлагал и улыбался, как дурак.
— Как дурак? — Шу Джоу иронично изогнул бровь. — А портретики-то в твоей спальне, которые ты от всех прячешь, как дракон свое золото, — это, видимо, упражнения в каллиграфии? «Тренировка мазка кистью»? Я их видел. Их там штук тридцать, и на всех — он. Даже тот, где он кусает персик, — очень, кстати, трогательно. Ты там слюну на его подбородке дорисовал с особой тщательностью.
Хуа Чен дернулся, его скулы заострились. Он метнул в брата быстрый, почти змеиный взгляд, полный раздражения и... стыда? Пожалуй, да. Дерьмового, жгучего стыда, который он немедленно залил яростью. — Еще одно слово, Шу Джоу, — прошипел он, — и я заставлю тебя съесть эти портреты. Вместе с бамбуковыми рамками. Ты знаешь, я слов на ветер не бросаю.
Шу Джоу хмыкнул, но на всякий случай отступил еще на шаг. Он знал этот тон. Хуа Чен, хоть и был красив той хищной, опасной красотой, за которой чувствовалась сталь, обладал характером поганой помеси дворцовой интриганки и боевого барабана. Мог и врезать, невзирая на родство. — Ладно-ладно, успокой свою драгоценную тушку, — миролюбиво сказал Шу Джоу. — Я просто к тому, что волнуешься ты зря. Смотри.
Он кивнул в сторону двора. А там тем временем процессия наконец устаканилась. Слуги перестали мельтешить, багаж унесли в восточное крыло — то самое, что так старательно готовили последний месяц, вычищая до блеска каждый угол и меняя шелка на окнах. Дверца кареты открылась полностью, оттуда спустили маленькую деревянную ступеньку, инкрустированную перламутром, и принц У ступил на землю Шу. Сердце Хуа Чена пропустило один, особенно громкий удар, а потом забилось где-то в горле. Се Лянь был… нет, не таким, как на портретах. Портреты были мертвой бумагой и краской. А он был живым. Невысокий, стройный, в многослойном одеянии цвета утреннего тумана — бледно-золотой верхний халат, расшитый по краям узором из облаков, длинная юбка цвета слоновой кости, которая мягко струилась при каждом шаге, и накинутая на плечи легкая, почти невесомая пибо, расшитая золотой нитью. Волосы, каштановые, действительно отливающие на солнце густой медью, были заколоты на затылке простой даосской шпилькой, оставляя часть прядей свободно спадать на спину и плечи. Он двигался так, словно не шел, а плыл — плавно, без единого резкого жеста, и от этого казался существом из другого мира, где нет места грубой земной тяжести. Хуа Чен смотрел, как тот оглядывается, подняв голову к небу, к крышам дворца с их загнутыми карнизами, и в этом жесте было столько тихого, спокойного любопытства, что у Хуа Чена пересохло во рту. «Янтарные глаза», — вспомнил он строки из чьего-то глупого панегирика. И точно: когда Се Лянь повернул голову, Хуа Чен уловил этот отблеск — теплый, темно-золотой, как густой мед на свету. Совсем как тогда, два года назад, когда тот смеялся над воротниками чиновников. — Ну? — прошептал Шу Джоу, пихая его локтем в бок. — Что, съел? Или все еще «нелепый договор»? Хуа Чен не ответил. Он просто смотрел, как Шу Джоу, больше не дожидаясь его реакции, сорвался с места и, хрустя гравием, легкой походкой направился прямо к принцу. Вот же ж… балабол. Хуа Чен замер, чувствуя, как внутри все скручивается в тугой узел. Шу Джоу сейчас наговорит какой-нибудь веселой, идиотской чуши, будет улыбаться своей белозубой улыбкой… Он видел, как его братец, подойдя, отвесил безупречно вежливый, хоть и слегка размашистый поклон, сложив ладони перед собой. — Принц Се, — донесся до ушей Хуа Чена его голос, перекрывающий гомон слуг. — Я — Шу Джоу, кузен нашего дражайшего наследника. Добро пожаловать в Шу! Мы так долго ждали этой чести, что уже начали думать, не перепутали ли календари. Как прошла дорога? Надеюсь, вас не растрясло на этих наших ухабах? А то я всегда говорил отцу, что мостить тракт нужно не раз в три года, а хотя бы раз в год. Иначе мы всех гостей растеряем. И он улыбнулся так широко, так открыто и заразительно, что даже слуги вокруг заулыбались, опуская головы. Хуа Чен скрипнул зубами. Он чувствовал себя тяжелой, неповоротливой скалой, которая застряла на этой чертовой галерее. Его алое ханьфу, еще минуту назад бывшее символом статуса и гордости, теперь казалось кричаще-ярким, почти вульгарным. А он сам — грубо вытесанным истуканом. Он хотел шагнуть вперед, тоже выйти на свет, сказать что-то… что-то умное, колкое, показать, что он не просто так здесь стоит. Но ноги будто приросли к деревянному настилу. Он только видел, как ветер подхватил конец пибо Се Ляня и чуть колыхнул его в сторону, открывая тонкую линию плеча. И в этот момент Хуа Чен понял, что все его «тридцать портретов» можно смело сжигать в жаровне. Потому что ни один из них, ни единая линия, не передавали того, как этот человек просто стоит во дворе и слушает болтовню его непутевого братца. Реальность была в тысячу раз хуже. Потому что она была настоящей. — Приятно познакомиться, Шу Джоу, — сказал Се Лянь нежным, словно весенний ветерок, шелестящий листья, улыбаясь уголками пухлых розовых губ. — Я принц государства У, Се Лянь, хотя, наверное, вы меня и так знаете. Юноша окинул взглядом слуг, разносящих деревянные сундучки. Се Лянь улыбнулся, держа руки перед собой в широких рукавах халата, добавляя бархатистым голосом: — Я наслышан о вас после происшествия на празднике драконьих лодок. В этом году на празднике Шу Джоу спас упавшую в воду перед лодками молодую дочь чиновника, которая потом одарила того лучшим вином в городе. Шу Джоу на мгновение замер, явно не ожидая, что его подвиг трёхмесячной давности долетел аж до восточного государства. Но растерянность на его лице сменилась вспышкой искреннего, мальчишеского удовольствия. Он хлопнул себя ладонью по лбу и расхохотался — легко, без тени смущения: — О Небо, так значит, слухи о моём позоре добрались даже до Чанани?! — Он покачал головой, поправляя выбившуюся прядь. — Я тогда вымок до нитки, как речная крыса, и вдобавок порвал рукав о какую-то корягу. Госпожа Чжан, конечно, была мила и прислала вино, но её отец потом полмесяца косился на меня так, будто я не спасал его дочь, а сам же и столкнул её в воду, чтобы устроить представление. Он склонился чуть ближе, доверительно понижая голос, но всё ещё улыбаясь: — Но раз уж вы знаете эту историю, принц Се, то должны знать и вывод: будьте осторожны с водой в Шу. Наши реки быстрее, чем кажутся. И наши двоюродные братья — тоже. Кстати о них... Шу Джоу оглянулся через плечо, туда, где всё ещё стоял Хуа Чен. Тот застыл на галерее с видом грозового облака, которое вот-вот разразится громом. Шу Джоу ухмыльнулся и, снова повернувшись к Се Ляню, добавил громче, явно для того, чтобы его услышали на галерее: — Наследный принц Хуа Чен ожидает вас в тени. Он сегодня не в духе. Кажется, его любимый халат слишком жмёт в плечах. Хуа Чен отлепился от столба. Он спускался по ступеням галереи медленно, но каждое его движение было наполнено той текучей, сдерживаемой силой, какая бывает у хищника, решившего наконец выйти из засады. Алое ханьфу действительно сидело на нём безупречно — может быть, даже слишком безупречно, слишком туго обтягивая широкие плечи и подчёркивая узкую талию, перехваченную серебряным поясом. Дракон на груди блеснул в лучах полуденного солнца, когда принц ступил на гравий. Камешки захрустели под его сапогами — резко, не в такт мягкой поступи Шу Джоу. — Шу Джоу, — голос Хуа Чена прозвучал низко, с оттенком той самой ленивой угрозы, которая была его коронным приёмом. — Я смотрю, ты уже решил развлечь нашего гостя байками о собственной неуклюжести. Это очень гостеприимно с твоей стороны. Но, может, ты ещё предложишь ему осмотреть конюшни? Или рассказать, как в прошлом году ты упал с крыши павильона, пытаясь подслушать совет министров? Он остановился в двух шагах от Се Ляня. Вблизи принц У казался ещё более... нереальным. Ветер подхватил лёгкий шлейф его пибо и бросил край ткани почти к сапогам Хуа Чена. Каштановые пряди, выбившиеся из-под шпильки, мягко обрамляли бледное лицо. Ресницы отбрасывали едва заметные тени на щёки. И этот его запах — смесь сандалового дерева, старой бумаги и чего-то ещё, свежего, почти весеннего — добрался до Хуа Чена вместе с порывом ветра. Внутри у него всё сжалось. Но лицо осталось бесстрастным. Он сложил руки в приветственном жесте — ладонь к кулаку, — поклонившись ровно настолько, насколько требовал этикет, и ни сантиметром ниже. Лисьи глаза изучали лицо гостя, быстро скользнули по тонкой шее, по ключицам, выглядывающим из-под ворота бэйцзы, и вернулись к янтарным глазам. — Принц Се Лянь, — произнёс Хуа Чен, и его голос прозвучал почти холодно, хотя внутри всё звенело, как натянутая тетива. — Добро пожаловать в Шу. Надеюсь, ваши покои в восточном крыле окажутся достойными столь долгого путешествия. Если что-то будет не по вашему вкусу, вы можете обратиться ко мне. Или к слугам. Как вам будет угодно. Он выпрямился и, не удержавшись, скосил взгляд на Шу Джоу, который всё ещё маячил рядом и теперь откровенно наслаждался зрелищем, засунув большие пальцы за пояс. — Ты свободен, — коротко бросил ему Хуа Чен. — Да? — Шу Джоу даже не шелохнулся. — А я думал, я ещё пригожусь. Например, поддерживать светскую беседу, пока ты стоишь и сверлишь гостя глазами, как ястреб — мышь. Хуа Чен медленно повернул голову. Взгляд, которым он одарил кузена, не нуждался в переводе: «Сейчас ты либо уйдёшь сам, либо я тебе помогу, и тогда ты будешь уходить уже в лазарет». Шу Джоу картинно вздохнул, покачал головой и, отвешивая Се Ляню ещё один быстрый поклон, сказал: — Кажется, мне и правда пора. Принц Се, был искренне рад знакомству. Надеюсь увидеть вас за вечерней трапезой, там хоть будет кому поддержать осмысленный разговор. А ты, братец, — он хлопнул Хуа Чена по плечу и тут же отступил на безопасное расстояние, — постарайся не лопнуть от напряжения. Этот халат, конечно, дорогой, но швы имеют предел прочности. И, насвистывая какую-то простую мелодию, Шу Джоу направился прочь, оставляя за спиной облачко пыли и звенящую тишину. Хуа Чен остался стоять напротив Се Ляня. Слуги закончили разгружать багаж и теперь почтительно замерли поодаль, ожидая дальнейших указаний. Солнце медленно ползло к закату, окрашивая черепичные крыши дворца в оттенки золота и киновари. Он молчал, подбирая слова. Всё, что он репетировал в голове последние несколько дней — вежливые приветствия, остроумные реплики, исполненные достоинства фразы — всё это испарилось, как вода на раскалённом камне. Вместо этого в голове крутилась только одна, совершенно неуместная мысль: у него действительно очень нежный голос. Как ветер в персиковом саду, мать его. Хуа Чен сглотнул и наконец заговорил, на этот раз чуть тише, уже без приказного тона, каким он разговаривал с Шу Джоу: — Вина? — спросил он, чуть склонив голову. — Или, может быть, чаю? Ваше путешествие было долгим. А в Шу в это время года ветра коварны — днём припекает, а к вечеру пробирает до костей. Не хотелось бы, чтобы вы слегли с лихорадкой в первую же неделю, — он сделал короткую паузу и, чуть прищурившись, добавил: — Хотя бы потому, что тогда мой отец скажет, что я плохо вас встретил. Се Лянь склонил голову, говоря: — Спасибо, принц Шу, но не стоит, после долгого пути я просто хочу отдохнуть, но я буду рад составить вам компанию на ужине. Принц улыбнулся, поклонившись, и нетерпеливо покосился на своего личного слугу, невысокого юношу, одетого в простое двухслойное ханьфу. Развернувшись, Се Лянь второпях зашагал в сторону своих покоев, слуга поспевал за ним, неся в руках сундучок. Поговаривая: «Ваше величество, подождите!» Хуа Чен застыл на месте, провожая взглядом удаляющуюся фигуру в развевающихся одеждах. Слуга-коротышка в черном едва поспевал за своим господином, смешно перебирая ногами и прижимая к груди лакированный сундучок. Фраза «Ваше величество, подождите!» повисла в воздухе и растворилась в шелесте листвы старого абрикосового дерева, росшего у восточной галереи. Он сбежал. Действительно сбежал. Хуа Чен медленно выдохнул воздух, который, оказывается, все это время держал в легких. Гравий под ногами захрустел — он перенес вес с носков на пятки, сам того не заметив, как подался корпусом вперед, будто собирался пойти следом. Но остановился. Пальцы правой руки сами собой сжались в кулак, хрустнув костяшками. Сбоку раздался сочный хруст яблока. Шу Джоу, прислонившись спиной к стволу абрикосового дерева, с наслаждением откусил от румяного плода и теперь жевал, ничуть не скрывая ехидного блеска в глазах. Сок потек по его подбородку, и он небрежно стер его тыльной стороной ладони. — Он от тебя сбежал, — произнес Шу Джоу, тщательно пережевывая, будто смаковал не только яблоко, но и ситуацию целиком. — В буквальном смысле. Я такое первый раз вижу. Чтобы от наследного принца Шу — и бегом? Интересно, где он так быстро ходить научился? Говорят, в У даже чиновники передвигаются исключительно плавной поступью, а этот чуть ли не галопом поскакал. Он откусил еще и, не дожевав, продолжил, размахивая огрызком: — Может, тебе стоит определиться? А то ты стоишь тут, как Небесный Владыка на суде над грешниками: брови насупил, взгляд ледяной, слова цедишь, будто каждое на вес золота. Я, конечно, понимаю, многим девушкам такое нравится — этот твой загадочный, холодный и, цитирую служанку Линь, «опасный, как клинок в бархатных ножнах». Но твой-то жених, насколько я заметил, от этой загадочности рванул быстрее, чем заяц от охотничьего пса. Хуа Чен медленно повернулся к брату. Его лисьи глаза превратились в два узких, блестящих полумесяца, и Шу Джоу на мгновение перестал жевать. — Шу Джоу, — голос наследного принца звучал тихо, почти ласково, как шорох змеиной чешуи о камень, — скажи, тебе твой язык дорог? — Очень, — немедленно отозвался тот, выставив перед собой огрызок, как щит. — Это мой любимый орган. Им я ем, пью, болтаю с красавицами и дразню тебя. Последнее — его главное предназначение, если верить Небесам. — Тогда советую прикусить его, — Хуа Чен шагнул к нему, и гравий под его сапогами скрипнул особенно угрожающе. — Пока я не решил, что на ужин сегодня будет жареный язык кузена под устричным соусом. Шу Джоу картинно прижал ладонь к груди: — О, вот! — он ткнул огрызком в сторону Хуа Чена. — Вот этот тон! Слышишь? «Жареный язык кузена». Ты с ним так же разговаривал? «Надеюсь, покои окажутся достойными»? И после этого ты удивляешься, что мальчик решил пересмотреть условия брачного договора? Хуа Чен сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Он не мог возразить. Потому что братец, при всей своей поверхностной дурашливости, иногда бил прямо в цель. Он действительно говорил с Се Лянем как с чужим послом. Как с чиновником, которого нужно принять по протоколу. «Вино? Чай? Не хотелось бы, чтобы вы слегли с лихорадкой». Тьфу. Можно было сразу вручить ему свиток с перечнем налоговых льгот и расписаться в реестре. Хуа Чен отвел взгляд. Посмотрел на восточное крыло, где уже зажгли первые светильники. Тонкие бумажные стенки павильона засветились мягким оранжевым светом. Где-то там сейчас ходил Се Лянь, распаковывал свои сундучки, возможно, снимал пыльную дорожную одежду. Эта мысль заставила Хуа Чена сглотнуть и немедленно разозлиться на самого себя. — Я не холодный, — процедил он, не глядя на Шу Джоу. — Просто... — Просто ты два года рисовал его портреты и забыл придумать, что скажешь, когда встретишь живого? — услужливо подсказал Шу Джоу. — Бывает. Хуа Чен резко развернулся к брату. Тот уже доел яблоко и теперь вытирал пальцы о собственный халат, что было вопиющим нарушением этикета. — Ты, — выдохнул Хуа Чен, тыкнув пальцем ему в грудь, — сейчас отправишься к себе. И будешь сидеть там до ужина. И если за столом ты ляпнешь хоть что-то про то, как он «сбежал», я лично позабочусь о том, чтобы следующий Праздник драконьих лодок ты встретил в реке. Привязанным к якорю. — О, уже теплее! — Шу Джоу отлепился от дерева и отвесил шутовской поклон. — Видишь? Уже не ледяной истукан, а пылкий и страстный принц с угрозами расправы. Может, вечером продемонстрируешь этот огонь своему жениху? Ну, знаешь, вместо «вина или чаю». Скажешь что-нибудь вроде: «Принц Се, если вы снова попытаетесь сбежать, я догоню вас и...» Договорить он не успел. Хуа Чен сделал стремительное, почти неуловимое движение рукой — и яблочный огрызок, который Шу Джоу вертел в пальцах, оказался выбит и отлетел в кусты жасмина. — Вон, — коротко резюмировал Хуа Чен. Шу Джоу, продолжая ухмыляться, отступил на шаг, потом еще на шаг, и наконец развернулся и направился в сторону своего флигеля. Но, пройдя несколько шагов, он обернулся и, сложив ладони рупором у рта, негромко, но отчетливо произнес: — Брат! Красное тебе идет. Оставь этот халат на ужин. Серьезно. И скрылся за поворотом галереи. Хуа Чен остался один во дворе. Солнце уже наполовину скрылось за зубчатой стеной резиденции, и длинные тени протянулись от колонн к центру двора, словно черные пальцы. Слуги, закончив с багажом, растворились в многочисленных переходах дворца, и только один старый садовник с бамбуковыми граблями все еще возился у пруда с карпами. Принц провел ладонью по лицу, растирая переносицу. Шу Джоу был прав. И от этого тошнило больше всего. Он действительно вел себя как истукан. Даже хуже — как надутый павлин, который боится, что его оперение оценят недостаточно высоко. А Се Лянь просто устал с дороги. Разумеется, он устал. Караван трясся по трактам больше недели. Любой бы мечтал только о подушке и тазу с горячей водой. А он стоял и допрашивал его о чае, как министр церемоний. — Тупой, — пробормотал Хуа Чен себе под нос. — Тупой, тупой павлин. Он дернул плечом, поправляя тяжелый халат, и направился к своим покоям. До ужина оставалось несколько часов. Нужно было переодеться, освежиться и, главное, придумать, что сказать, когда он снова окажется с Се Лянем лицом к лицу. На этот раз — без свидетелей в лице вездесущего кузена. Проходя мимо пруда, он бросил взгляд на свое отражение в темной воде. Оттуда на него смотрел молодой мужчина в алом, с острыми скулами, тяжелым подбородком и глазами, в которых плескалось раздражение пополам с чем-то еще — тем, чему Хуа Чен отказывался давать название. — Дракон, — хмыкнул он своему отражению. — Золотой дракон на халате. А веду себя как петух с облезлым хвостом. Карп в пруду лениво вильнул хвостом и ушел на глубину, словно тоже разочаровавшись в наследнике престола Шу. Се Лянь влетел в покои, забыв разуться, и замахал ладошками около лица, слуга тут же протянул ему платок, и Се Лянь выплюнул косточки вишни, говоря: — Ах, Лу Шоу, я чуть в него их не плюнул. Се Лянь вздохнул и потряс рукавом, из которого выпали алые кругляши — вишня. Проведя рукой по щекам, он упал на кровать лицом в подушку, хныча: — Ваше высочество, — произнёс он наконец голосом человека, который служит принцу с пелёнок и уже ничему не удивляется, но сегодняшний день всё-таки сумел его удивить. — Вы влетели в покои, как подстреленный фазан. Вы забыли разуться. Вы рассыпали вишню по всему полу. Вы чуть не плюнули косточками в наследного принца государства-союзника, с которым у нас мирный договор, скреплённый вашей помолвкой. Я, конечно, всего лишь слуга, но мне кажется, это было несколько... неосмотрительно. — Я повёл себя ужасно! Но ты же знаешь, когда я волнуюсь, мне нужно что-то съесть, а под рукой оказалась только вишня… Я думал, что сразу уйду в покои и выплюну, а он и его брат, ох, стыдно! Воскликнул Се Лянь. Он наклонился, подбирая рассыпавшиеся алые ягоды. Одна закатилась под кровать. Другая раздавилась под его собственной пяткой, оставив на циновке тёмное пятно. — Вы повели себя ужасно? — переспросил он, выпрямляясь и глядя на принца, который сжимал подушку, как утопающий — соломинку. — Ну, если считать ужасным поведением попытку подавиться вишней перед объектом вашего двухлетнего обожания, то да. Безусловно. Просто вопиющий позор. Казнить вас мало. — Ли Шоу. Се Лянь перевернулся, одежда растрепалась, сжимая подушку, он сказал: — Ты видел? Он так похорошел! Я не видел его два года! А он словно небожитель, снизошедший на землю! Я готов сочинить сотню стихов про то, как ему идёт алое ханьфу. Он скрестил руки на груди и вздохнул. Его лицо — узкое, с острыми скулами и вечно поджатыми губами — смягчилось лишь на мгновение, когда он посмотрел на растрёпавшиеся каштановые волосы принца, на его сбившееся ханьфу, на мечтательный блеск в янтарных глазах, устремлённых к закрытому ставнями окну. — Хмурый принц вскружил вам голову, — констатировал Лу Шоу, даже не спрашивая, а утверждая. — Я его видел. Он стоял на галерее с таким лицом, будто решал, кого убить первым — вас, вашего кузена или всех присутствующих за компанию. Да, он красив. Да, алое ханьфу ему к лицу. Да, дракон на его плече вышит лучше, чем у императора. Но этот человек смотрел на вас так, словно вы — вражеский лазутчик. А вы в ответ предлагаете сочинить сотню стихов? Вы вообще понимаете, насколько это нелепо? Он взял с подноса вишню — ту, что ещё не пострадала от падения, — и вложил её в пальцы Се Ляня, как лекарство. — Впрочем, — добавил он тише, уже без насмешки, — я знаю вас с детства, ваше высочество. И я знаю, что вы всё равно сочините эти стихи. Хоть сотню, хоть две. Вы уже, поди, первую строфу придумали, пока падали лицом в подушку. Он отошёл к сундукам и принялся распаковывать вещи, но краем глаза продолжал следить за своим господином. Покои Хуа Чена в западном крыле резиденции тонули в густом аромате сандаловых благовоний. Дым поднимался от бронзовой курильницы в форме цилиня — мифического зверя с телом оленя и головой дракона, — и расползался под потолочными балками сизыми слоями, точно туман в горах Эмэйшань. Хуа Чен стоял посреди комнаты, уперев руки в бока, и смотрел на своё отражение в огромном бронзовом зеркале, украшенном по краям гравировкой из переплетённых змей. Он уже скинул верхний халат с драконом — тот теперь небрежно свисал с лакированной ширмы, словно подстреленная птица, — и остался в нижнем одеянии: тонком белом шёлке, который облегал его торс и руки, не скрывая рельефа мышц. Пояс был ослаблен, ворот распахнут до середины груди. Хуа Чен закатал рукава до локтей, открыв жилистые предплечья, и теперь раздражённо тёр шею тыльной стороной ладони, размазывая капельки пота. Духота. Проклятая весенняя духота, которая навалилась на Чэнду раньше обычного, как раз к прибытию каравана из У. Или это не духота вовсе. Это злость — липкая, горячая, пульсирующая где-то под рёбрами. — Я тебе говорю, — раздался сбоку знакомый, до отвращения бодрый голос, — проблема не в тебе. Проблема в твоём подходе. Ты действуешь, как стратег на поле боя, а это не поле боя. Это... — Спальня, — хмыкнул третий голос, пониже и с лёгкой хрипотцой. — Через несколько недель, если все пойдёт по плану. Хуа Чен резко обернулся. На низком диване у стены развалились двое. Шу Джоу — естественно, куда без него — сидел, скрестив ноги по-турецки, и вертел в пальцах нефритовый браслет, который явно стянул с туалетного столика Хуа Чена. Рядом с ним, на подушках, вальяжно раскинулся Юань Шао — сын военного советника, с которым Хуа Чен с детства тренировался в фехтовании. Широкоплечий, коротко стриженный по моде южных границ, с вечно насмешливым прищуром тёмных глаз и шрамом через левую бровь. Он был одет в тёмно-синее ханьфу без всяких украшений, и от него пахло конским потом — видимо, только что с тренировочного плаца. — Юань Шао, — процедил Хуа Чен, даже не здороваясь, — я тебя не звал. — А ты никогда меня не зовёшь, — лениво отозвался тот, даже не думая подниматься. — Я прихожу сам. Как дождь. Как налоги. Как твой неизбежный позор. Шу Джоу сказал, что ты тут устроил смотр ледяных статуй перед женихом, и тот сбежал быстрее боевого коня. Я решил, что должен это увидеть своими глазами. Хуа Чен метнул в кузена испепеляющий взгляд. Шу Джоу развёл руками с видом оскорблённой невинности: — А что? Юань Шао — наш друг. Он имеет право знать, что наследный принц Шу только что провалил первую встречу с собственной помолвкой. Это историческое событие. Об этом будут писать в хрониках. — В хрониках напишут о том, как я открутил тебе голову и насадил её на шпиль дворцовых ворот, — рявкнул Хуа Чен, сдёргивая с ширмы полотенце и вытирая лицо. — Если вы оба пришли сюда, чтобы ржать над моими ошибками, можете убираться к демонам в преисподнюю. — Мы пришли помочь, — возразил Шу Джоу, подаваясь вперёд. Его лицо на мгновение утратило шутовское выражение. — Серьёзно, брат. Я хочу помочь. Ты два года сох по этому принцу, как юная дева по странствующему рыцарю, а теперь, когда он наконец здесь, ты ведёшь себя так, будто у тебя во рту горячая картофелина. Он же от тебя шарахнулся. Я видел. Юань Шао не видел, но он уже всё знает с моих слов. — И я впечатлён, — вставил Юань Шао, лениво почесывая шрам на брови. — Обычно женщины от тебя шарахаются после хотя бы одной ночи. А тут — с первого взгляда. Ты прогрессируешь. Хуа Чен швырнул полотенце в Юань Шао. Тот поймал его, даже не моргнув, и аккуратно сложил на подлокотник. — Ладно, — Шу Джоу поднялся с дивана и начал расхаживать по комнате, заложив руки за спину, словно генерал перед решающей битвой. — Давайте мыслить здраво. Вечером ужин. Вы будете сидеть рядом. Там будут родители, министры, церемониймейстеры, все эти старые жабы с постными лицами. Тебе нужно как-то растопить лёд. Предлагаю начать с вина. — С вина? — Хуа Чен приподнял бровь. — Ты предлагаешь напоить его? — Именно. Вино развязывает язык, смягчает нрав, румянит щёки. Поверь моему опыту. Подлей ему пару чашек нашего шуйского рисового — он же крепче, чем кажется, — и твой принц перестанет смотреть на тебя, как на палача. Хуа Чен фыркнул, отворачиваясь к зеркалу. Он поправил ворот нижней рубахи, разглядывая свою шею — не слишком ли напряжены жилы, не выдадут ли волнения. — Он не согласится пить, — бросил он через плечо. — Ты его видел? Благодетель, чистый и невинный. Наверняка из тех, кто пьёт только чай и читает трактаты о добродетели перед сном. — Тогда добавь вино в чай, — пожал плечами Юань Шао. — Технически это уже не вино, а чай. А если спросит, почему вкус странный, скажешь: «Такой сорт чая». Что он тебе сделает? Вызовет на дуэль из-за чая? Хуа Чен медленно повернулся. Уставился на друга долгим, тяжёлым взглядом. — Ты предлагаешь мне, наследному принцу Шу, опоить собственного жениха, с которым у нас подписан мирный договор между двумя государствами? Опоить на первом же ужине? Подлить ему вино в чай, как трактирный мальчишка, который хочет затащить в постель заезжую танцовщицу? — Ну, если ты предпочитаешь затащить его в постель без вина в чае, — Юань Шао пожал плечами, — то продолжай стоять с каменным лицом и предлагать «осмотреть конюшни». Уверен, он оценит. Хуа Чен сжал челюсти. Он хотел возразить — резко, зло, с упоминанием матери Юань Шао и всех её предков до седьмого колена, — но Шу Джоу вмешался, вскинув руку: — Стоп. Идея с чаем — дрянь. Даже я это понимаю, а я, как ты знаешь, готов на многое ради хорошей шутки. Но спаивать принца У, который только что с дороги? Нет. Это не просто неосмотрительно. Это оскорбительно. Если он узнает — а он узнает, у него, судя по всему, острый ум, — ты потеряешь лицо. Полностью. Навсегда. — Тогда что ты предлагаешь? — раздражённо бросил Хуа Чен. — Стихи ему читать? Петь под луной? — Нет, — Шу Джоу остановился, постучал пальцем по подбородку, и вдруг его лицо озарилось той самой опасной, мальчишеской улыбкой, которую Хуа Чен знал с детства. — Скажи, брат, в чём ты совершенно точно плох? В чём ты полная бездарность? Таким образом, чтобы это было правдой и чтобы он тебе не отказал? Хуа Чен нахмурился. Вопрос застал его врасплох. — Я... — он задумался. В фехтовании он был лучшим в Шу. В стрельбе из лука — лучшим. В стратегии, в верховой езде, в придворном этикете (когда хотел) — везде он опережал сверстников. Но было кое-что. Кое-что, что он действительно ненавидел и в чём был откровенно, позорно, безнадёжно плох. Настолько плох, что учитель каллиграфии однажды сказал его отцу: «Ваше величество, у вашего сына талант к живописи, но его каллиграфия похожа на следы пьяного журавля, который подрался с кошкой». — В каллиграфии, — нехотя выдавил Хуа Чен. — Я плох в каллиграфии. Шу Джоу хлопнул в ладоши, и звук разнёсся по покоям, как удар гонга: — Именно! Ты плох в каллиграфии, а он — лучший в этом деле во всём государстве У! Я слышал, его свитки продают за бешеные деньги, и даже тамошний император заказывает у него новогодние поздравления на шёлке. Попроси его позаниматься с тобой каллиграфией! Хуа Чен моргнул. Идея была... на удивление неглупой. — Попросить его учить меня? — переспросил он. — То есть я, наследный принц Шу, должен прийти к нему и сказать: «Принц Се, я бездарен в каллиграфии, не могли бы вы позаниматься со мной»? Это же унизительно. — Именно! — радостно подтвердил Шу Джоу. — Унизительно! И именно поэтому он согласится. Во-первых, это правда — ты действительно бездарен, твои иероглифы похожи на раздавленных тараканов. Во-вторых, ты покажешь ему, что ты не идеальный, что у тебя есть слабости, что ты нуждаешься в его помощи. Ты станешь уязвимым, понимаешь? А уязвимость располагает. Женщин — точно. С мужчинами, полагаю, работает так же. — Он не женщина, — буркнул Хуа Чен, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Он принц, который два года украшал твои стены в виде портретов, — подал голос Юань Шао. — Попробуй. Что ты теряешь? Лицо? Так ты его уже потерял, когда он сбежал от тебя быстрее, чем от налоговой проверки. Хуа Чен снова уставился в зеркало. Его отражение смотрело на него с тем же самым раздражением, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — азарт. Та же искра, что загоралась в нём перед боем. Только бой был не на мечах. Бой был за внимание одного-единственного человека, который сейчас, в ста шагах отсюда, зарывался лицом в подушку и, может быть, думал о нём. Или не думал. — Каллиграфия, — повторил Хуа Чен, пробуя слово на вкус. — Ладно. Допустим. Урок каллиграфии. Но я не буду пресмыкаться. Я скажу ровно, с достоинством. — Конечно, — кивнул Шу Джоу, пряча улыбку. — С достоинством. Как дракон. Который просит научить его писать иероглифы, потому что иначе его жених не будет с ним разговаривать. Хуа Чен резко развернулся, схватил с туалетного столика гребень и запустил в кузена. Шу Джоу увернулся, хохоча, и гребень врезался в стену, отскочив на подушки. Юань Шао лениво поднял его и положил обратно. — Кстати, — добавил он, поднимаясь с дивана и разминая затёкшие плечи, — красное ханьфу оставь. Шу Джоу прав. Оно тебе идёт. Особенно когда ты бесишься. У тебя щёки краснеют в тон дракону. Очень гармонично. — Пошли вон, — устало бросил Хуа Чен. — Оба. Шу Джоу и Юань Шао переглянулись, хмыкнули и направились к выходу. У самого порога Шу Джоу обернулся: — Вечером, за столом, — сказал он уже без смеха, — просто будь собой. Только не тем собой, который ледяной истукан. А тем, который рисует тридцать портретов одного человека и боится, что они ему не понравятся. Этого себя покажи. Он оценит. Дверь за ними закрылась. Хуа Чен остался один. Он подошёл к окну, отодвинул бамбуковую штору и посмотрел на восточное крыло. Свет в покоях Се Ляня всё ещё горел. Тени двигались за бумажными ставнями — тонкие, изящные, неуловимые. Он представил, как заходит туда. Как говорит: «Принц Се, я слышал, вы искусны в каллиграфии. Не могли бы вы...» — и задохнулся от абсурдности этой картины. Но других идей не было. Совсем.
