Зал пиршеств- зал откровений
25 мая 2026 г., 19:49
Зал для пиршеств сиял. Десятки бронзовых светильников на высоких ножках отбрасывали танцующие тени на деревянные колонны, увитые алыми лентами с вышитыми иероглифами «двойное счастье» — наследие предсвадебных приготовлений, которые начались ещё до прибытия каравана из У. Тяжёлые шёлковые полотнища цвета киновари свисали с потолочных балок, и от жаровен в углах поднималось сухое, пряное тепло, смешанное с ароматами жареного мяса, рисового уксуса, имбиря и корицы. Хуа Чен сидел за третьим столом — так называемым «молодёжным», хотя сам он чувствовал себя кем угодно, только не беззаботным юнцом на празднике. Его место было слева от Се Ляня, согласно этикету: жених — по правую руку от... жениха. Проклятые церемониймейстеры полдня спорили, как их рассаживать, учитывая, что оба — наследники, и в итоге постановили сидеть рядом, но чуть боком, чтобы никто не оказался «выше» другого. Он снова надел алое ханьфу. На этот раз — другое, с чёрной каймой и вышивкой из серебряных облаков, а дракон на этот раз извивался не на плече, а по всему левому рукаву, спускаясь к запястью. Волосы были собраны на затылке в тугой узел и закреплены серебряной заколкой в форме язычка пламени. Он знал, что выглядит хорошо. Знал, потому что, когда вошёл в зал, две дочери министра Цао одновременно подавились чаем, а Шу Джоу, уже сидевший за столом, поднял большой палец. Но всё это не имело значения, потому что Се Лянь сидел рядом — на расстоянии вытянутой руки, — и Хуа Чен не мог сосредоточиться ни на чём другом. Принц У сменил дорожное одеяние на вечернее: нежно-голубое ханьфу, расшитое золотыми нитями, с широкими рукавами, которые мягко ложились складками на циновку. Тонкая нефритовая подвеска покачивалась на поясе при каждом движении. Его каштановые волосы были уложены иначе — часть забрана вверх и заколота золотой шпилькой с жемчужиной, остальное свободно струилось по спине. В свете масляных ламп его кожа казалась полупрозрачной, почти светящейся, как у фарфоровой куклы. Тонкие пальцы принца держали в руках палочки, глядя на маленькие чаши с рисом, мясом и маринованными овощами, Се Лянь не знал, что же попробовать первым. Рядом стояла наполненная чаша с лучшим вином из императорских погребов. Палочки взяли кусочек мяса, отправляя в рот. — Твою мать, — прошептал Хуа Чен себе под нос. — Что? — тут же отреагировал Шу Джоу, сидевший справа от него. — Ты что-то сказал? — Я сказал, что мясо пересолили, — не моргнув глазом соврал Хуа Чен. — Мясо превосходное, — возразил Шу Джоу, набивая рот. — Ты вообще к нему не притронулся. Хуа Чен опустил взгляд в свою тарелку. Действительно, не притронулся. Рис остывал, овощи темнели в соевом соусе, а мясо покрылось тонкой плёнкой жира. Он взял палочки, просто чтобы чем-то занять руки, но в этот момент император поднялся со своего места. — За процветание государств У и Шу! — провозгласил отец, и его голос раскатился под сводами зала, как удар храмового барабана. — Да выпьем же! Все поднялись. Зашуршали шёлковые рукава, зазвенели нефритовые подвески, застучали отодвигаемые чаши. Хуа Чен встал одновременно с Се Лянем и краем глаза уловил, как мать — императрица в пурпурном ханьфу с фениксами — отпила глоток вина и поверх края чаши посмотрела прямо на него. Её взгляд был красноречивее любой речи: «Ухаживай. За своей. Женушкой. Немедленно». Хуа Чен чуть не поперхнулся воздухом. Он слишком хорошо знал этот взгляд. Этим взглядом мать провожала его на каждый придворный приём с шести лет, и обычно он означал: «Сделай что-нибудь, иначе я сделаю что-нибудь с тобой». Император опустился обратно на подушки, взял палочками кусочек мяса, бережно положил на ложечку с рисом и протянул жене — императрица приняла еду, с аппетитом проглотила и тут же накрыла ладонь мужа своей, поглаживая костяшки. Демонстрация. Показательное выступление. «Смотри, сын, как надо». Хуа Чен стиснул челюсти. Он повернулся к Се Ляню, собираясь предложить ему что-нибудь — хотя бы чай, хотя бы салфетку, хоть что-то, — но осёкся. Се Лянь поднял чашу с вином. Поднёс к губам. Сделал маленький глоток. И на его лице промелькнуло выражение тихого, почти детского удивления. Ресницы дрогнули, брови чуть приподнялись, и он замер на мгновение, глядя в чашу так, словно в ней обнаружилась не жидкость, а жидкое золото. Шу Джоу, который тоже это заметил, разинул рот. Он уставился на Се Ляня, потом перевёл ошарашенный взгляд на Хуа Чена. Его губы беззвучно сложились в слова: «Ты... всё-таки... подлил?!» Хуа Чен едва заметно покачал головой — нет, не подливал. Но его собственное сердце пропустило удар. Вино, которое налили гостям, было лучшим из императорских погребов — «Цветение сливы под снегом», рисовое, выдержанное пять лет. Но он помнил, как Юань Шао сказал про «подлей вино в чай», и на секунду его охватила паника: а что, если слуги что-то перепутали? Что, если кто-то решил «помочь»? Он наклонился к Се Ляню и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спросил: — Принц Се, вино пришлось вам по вкусу? Это «Цветение сливы под снегом» — гордость наших погребов. Его подают только самым почётным гостям. Он говорил нейтрально, но внутри всё сжалось в ожидании ответа. Потому что если Се Лянь сейчас скажет «странный вкус», он не знал, что будет делать. Убивать Шу Джоу? Нет, глупо. Убивать слуг? Тоже не вариант. Шу Джоу замер с открытым ртом, так и не донеся кусок свинины до лица. За столом воцарилась тишина — по крайней мере, в их углу. Девушки-дочери министров, сидевшие на дальнем конце, всё ещё щебетали о чём-то своём, но сыновья министров прекратили жевать и с интересом уставились на двух принцев. Один из них — толстый, с лоснящимся лицом, — даже отставил чашку, явно предвкушая представление. Се Лянь улыбнулся уголками губ, отвечая Хуа Чену бархатистым голосом: — Да, вино имеет… очень приятный вкус, я не пробовал такого раньше. Длинные рукава струились по шелковой циновке, на которой сидел Се Лянь, поджав под себя ноги. Принц взглянул на стол, потом на Хуа Чена, думая: как же он красив в алом. Тихий нежный голос прозвучал удивленно: — Почему вы не притронулись к еде? Вам не нравится?
Хуа Чен моргнул. Вопрос застал его врасплох — простой, прямой, лишённый всякой придворной витиеватости. От этих слов Хуа Чен на мгновение забыл все заготовленные фразы. Все эти «надеюсь, путешествие было приятным» и «вино из наших погребов». Вся та чушь, которую он репетировал перед зеркалом. Он опустил взгляд на свою тарелку. Рис остыл окончательно, соевый соус загустел тёмной лужицей вокруг маринованных овощей, а мясо покрылось белёсой плёнкой жира. Нетронутое. Красноречивое свидетельство того, что наследный принц Шу, грозный воин и лучший фехтовальщик западных земель, сидит за столом как парализованный истукан. Шу Джоу справа от него едва слышно хмыкнул, уткнувшись в свою чашку. Этот звук заставил Хуа Чена очнуться.
— Нет, — ответил он, поднимая глаза на Се Ляня. Его голос прозвучал тише, чем обычно, и куда менее резко, чем днём во дворе. — Еда превосходна. Повара отца знают своё дело. Просто... Он сделал короткую паузу, подбирая слова. Ложь — «я не голоден» — была бы слишком прозрачной. Правда — «я не могу есть, потому что вы сидите рядом и я забыл, как дышать» — была бы самоубийственной. — Я засмотрелся, — сказал он наконец, и его губы дрогнули в подобии кривоватой усмешки. — На ваше ханьфу. Оно... необычное. У нас в Шу так не вышивают. Это была полуправда — достаточно честная, чтобы не быть ложью, и достаточно нейтральная, чтобы не выдать его с головой. Он действительно смотрел на Се Ляня. Но не на ханьфу. На тонкую линию шеи, на родинку под левым ухом, которую он впервые заметил два года назад, а теперь увидел снова и понял, что она до сих пор на том же месте, и это было мучительно, до скрежета зубов, нежно. Шу Джоу поперхнулся вином. — Он засмотрелся, — просипел кузен, вытирая рот рукавом и косясь на сыновей министров, которые теперь откровенно пялились. — На ханьфу. Ага. Именно на ханьфу. Я тоже, знаешь ли, засматриваюсь на ханьфу. Особенно когда на них вышито... э-э... золото. Очень красивое золото. Хуа Чен медленно повернул голову к брату. Его лисьи глаза сузились до щелочек. — Шу Джоу. У тебя на тарелке свинина. Ты её ешь. И молча. Прямо сейчас. — Ем, — Шу Джоу поспешно набил рот, но его глаза продолжали весело блестеть над раздутыми щеками. — Молчу. Жую. Ни слова больше. Но ханьфу действительно красивое. Хуа Чен перевёл дух и снова повернулся к Се Ляню. Тот всё ещё смотрел на него — янтарные глаза в свете масляных ламп казались почти золотыми, и в них было не осуждение, не насмешка, а что-то другое. Любопытство? Внимание? Хуа Чен не мог определить точно, и от этой неопределённости у него пересыхало во рту. Он взял палочки. Наконец. Просто чтобы показать, что он нормальный человек, который способен есть на званом ужине. Подцепил кусочек мяса — того самого, которое «превосходное», по мнению Шу Джоу, — и отправил в рот. Прожевал, не чувствуя вкуса. Всё его внимание было сосредоточено на том, чтобы не смотреть на Се Ляня слишком пристально. Или наоборот — смотреть достаточно, чтобы тот не решил, будто Хуа Чен его избегает. — Я слышал, — произнёс он, проглотив, — что вы искусны в каллиграфии. Слова повисли в воздухе. Шу Джоу замер с палочками на полпути ко рту. Сыновья министров переглянулись. Девушки на дальнем конце стола, кажется, даже прекратили щебетать. Хуа Чен продолжал, глядя в свою чашу с вином, которую он взял в руку чисто машинально: — У нас в Шу говорят, что ваши свитки продают за бешеные деньги. И что даже император У заказывает у вас новогодние поздравления на шёлке. Я... — он сделал крошечную, почти незаметную паузу, в которую вместилась вся его гордость, — я, признаться, никогда не был силён в этом искусстве. Мои иероглифы похожи на следы пьяного журавля. Он поднял глаза и встретился взглядом с Се Лянем. — Не могли бы вы дать мне несколько уроков? Завтра? Если вы, конечно, не слишком устали с дороги. Шу Джоу медленно, очень медленно отложил палочки и уставился на брата с выражением человека, который только что увидел, как дракон станцевал брачный танец. Он открыл рот, но Хуа Чен, не глядя на него, коротко и метко пнул его под столом. Кузен издал придушенный писк и снова уткнулся в свинину. За столом повисла тишина. Сыновья министров теперь откровенно таращились, забыв о приличиях. Один из них — толстый, с лоснящимся лицом, — шепнул соседу: «Наследный принц просит уроков каллиграфии? Я ослышался?» Сосед пихнул его локтем. Хуа Чен ждал. Его пальцы, державшие чашу с вином, слегка подрагивали, но он держал спину прямо и смотрел на Се Ляня — спокойно, открыто, без привычной ледяной брони. Он сделал то, чего никогда раньше не делал: признал свою слабость. Перед человеком, чьё мнение имело для него значение. Если бы сейчас кто-нибудь сказал ему, что он похож на свою мать — императрицу, которая вот так же, прямо и без уловок, когда-то призналась его отцу в своих чувствах, — он бы, наверное, испепелил наглеца взглядом. Но это была правда. И Шу Джоу, давящийся свининой, знал это. И, возможно, знали даже те две дочери министра, которые теперь шептались на дальнем конце стола, прикрываясь веерами. Се Лянь не ответил сразу. Он опустил ресницы — густые, как тушь, оставленная на ночь в неглубокой чаше, — и в уголках дрогнула улыбка, а в голове произошел взрыв: он просит! Просит помочь с каллиграфией! — Я с радостью покажу вам всё, что знаю, — сказал наконец Се Лянь, посмотрев на Хуа Чена, и, взяв чашу с вином, сделал глоток, добавляя бархатистым спокойным голосом: — Когда желаете начать? Может, завтра? Хуа Чен выдохнул. Только сейчас он понял, что всё это время — пока Се Лянь опускал ресницы, пока его губы трогала та самая загадочная полуулыбка, пока он делал глоток вина — в лёгких наследного принца Шу не было воздуха. Совсем. Он сидел с прямой спиной и каменным лицом, а внутри всё звенело, как перетянутая струна циня, и эта струна наконец ослабла. Он согласился. Согласился, мать вашу. Хуа Чен поднёс к губам чашу с вином, просто чтобы занять руки и скрыть ту идиотскую, совершенно неподобающую наследному принцу улыбку, которая пыталась выползти на его лицо. Глоток. Вино было тёплым, пряным, оно обожгло горло и растеклось по груди приятным жаром. Или это не вино. Это облегчение. Чистое, концентрированное облегчение, смешанное с чем-то ещё — с острым, почти детским предвкушением. — Завтра, — повторил он, опуская чашу. Его голос звучал ровно, но Шу Джоу, который знал его с пелёнок, наверняка уловил эти новые нотки — ниже, мягче, без привычной колючей иронии. — Завтра — отлично. У меня есть кабинет для занятий. Он смежный с моими покоями, в западном крыле. Там хороший свет по утрам, и... — он запнулся, чуть не ляпнув «и никто не помешает», но вовремя осёкся и закончил: — ...и все необходимые принадлежности. Кисти, тушь, бумага. Лучшая бумага из Цзяннани. Шу Джоу, который наконец-то дожевал свинину, откинулся на подушки и сложил руки на животе с видом человека, посмотревшего хороший спектакль. — Лучшая бумага из Цзяннани, — повторил он мечтательно, ни к кому не обращаясь. — Тушь, кисти. Свет по утрам. Как поэтично. Прямо стихи слагать можно. «В западном крыле, где утренний свет, наследный принц каллиграфию познаёт...» Может, мне тоже поприсутствовать? Для вдохновения? — Ты будешь присутствовать на тренировочном плацу, — отрезал Хуа Чен, не поворачивая головы. — Завтра утром. С Юань Шао. Он говорил, что ты стал пропускать тренировки, и просил меня «прислать твою тощую задницу на плац, пока она не стала размером с императорский барабан». Шу Джоу поперхнулся воздухом. — Юань Шао такого не говорил! — Говорил. Дословно. Можешь спросить у него. — И спрошу! — Спроси. На плацу. В час Петуха. Шу Джоу открыл рот, закрыл, потом снова открыл — и вдруг расхохотался. Звонко, искренне, запрокинув голову так, что его пучок едва не рассыпался. Сыновья министров вздрогнули от неожиданности, девушки на дальнем конце стола зашушукались громче, а один из чиновников за соседним столом неодобрительно покосился в их сторону. — Ладно, — выдавил Шу Джоу, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ладно, брат. Ты выиграл. Я исчезну. Завтра утром меня здесь не будет. Наслаждайтесь своей каллиграфией. Светом. Бумагой из Цзяннани. Всем, чем пожелаете. Он подмигнул Хуа Чену — нагло, откровенно, с тем самым выражением, которое говорило: «Я всё понимаю, и ты знаешь, что я всё понимаю, и мы оба знаем, что ты не просто так затеял эту каллиграфию». Хуа Чен в ответ посмотрел на него так, что другой на месте Шу Джоу уже прощался бы с жизнью. Но кузен только хмыкнул и потянулся за очередной порцией риса. Хуа Чен снова повернулся к Се Ляню. Принц У сидел прямо, изящно держа чашу в тонких пальцах, и в свете масляных ламп его янтарные глаза мерцали теплом. Хуа Чен вдруг отчётливо, до боли в груди, осознал, что завтра утром этот человек будет сидеть в его кабинете. На расстоянии вытянутой руки. С кистью в пальцах. И он, Хуа Чен, будет смотреть, как эти пальцы выводят иероглифы — те самые, которые он два года пытался скопировать с портретов, и всегда выходило криво. — Тогда договорились, — сказал он, и его голос прозвучал почти буднично, хотя внутри всё пело. — Я пришлю слугу, чтобы проводил вас, когда будете готовы. Мои покои найти несложно — они прямо напротив абрикосового дерева в западном дворе. Того самого, которое сейчас цветёт. Вы его видели днём. Он сделал паузу. Потом, сам не зная зачем, добавил: — Его посадила моя мать в год моей помолвки. Сказала, что дерево должно зацвести к тому дню, когда мой... — он осёкся на слове «супруг», потому что это слово вдруг показалось слишком интимным, слишком громким, слишком настоящим, — ...когда мой гость прибудет в Чэнду. И оно зацвело. Как раз вчера. Шу Джоу за его спиной издал странный звук — не то вздох, не то придушенный смешок. Хуа Чен проигнорировал его. Он смотрел на Се Ляня и понимал, что сболтнул лишнее. Что эта история про абрикосовое дерево — слишком личная, слишком красноречивая, почти как признание. Но отступать было поздно. Да и не хотелось. Се Лянь улыбнулся уголками губ — так улыбаются воде, в которой отразилась луна: благодарно и чуть печально, потому что красота недолговечна, и опустил взгляд в фарфоровые чаши. Пиршество догорело, как фитиль в масляной лампе. Гости разошлись не сразу — только когда император, поддерживаемый под руку императрицей, ступил на ступени дворца, их тени длинные, как два дракона, поплыли по камням. Сыновья министров потянулись за отцами, понурив головы — сказывалось перебродившее вино. Девушки, щебеча словно ласточки перед дождём, изящно выпорхнули следом, запахнув верхние ханьфу от ночной прохлады. Се Лянь поклонился Хуа Чену и Шу Джоу. Не низко — не позволено принцу чужого дома, — но долго. С тем особым, тягучим поклоном, когда спина остаётся прямой, а в затылке прячется недосказанная мысль. И ушел со своим слугой Лу Шоу , что-то тихо обсуждая. Хуа Чен стоял у выхода из пиршественного зала, опираясь плечом о деревянный косяк, украшенный резными пионами. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре в нежно-голубом ханьфу, и его пальцы бессознательно поглаживали нефритовую подвеску на поясе — ту самую, которую мать подарила ему на шестнадцатилетие и которую он обычно не носил, потому что она «слишком церемониальная». Сегодня он её надел. Сам не зная зачем. Се Лянь уходил медленно, его слуга — тот самый коротышка в чёрном — семенил рядом, что-то тихо говоря. Принц У склонил голову к нему, слушая, и в этом жесте было столько привычной, будничной близости между господином и слугой, что Хуа Чен на мгновение позавидовал. Позавидовал этому невзрачному парню в чёрном ханьфу, который мог идти рядом с Се Лянем, говорить с ним, слышать его голос — просто так, без всяких церемоний и мирных договоров. — Ты пялишься, — констатировал Шу Джоу, возникая из-за его плеча, как летучая мышь из-под стрехи. Он тоже изрядно выпил — на его смуглых щеках играл румянец, а походка стала чуть более размашистой, чем обычно. — Пялишься ему в спину с таким лицом, будто провожаешь в последний путь. Брат, он ушёл в восточное крыло, а не в царство мёртвых. Вы встретитесь завтра. Завтра! В твоём кабинете! Где ты будешь сидеть с ним наедине и делать вид, что тебя действительно интересует каллиграфия! — Меня действительно интересует каллиграфия, — машинально ответил Хуа Чен, всё ещё глядя на пустой двор, где только что исчез Се Лянь. Шу Джоу фыркнул так громко, что один из слуг, убиравших со столов, вздрогнул и едва не выронил поднос с чашами. — Ты ненавидишь каллиграфию! — возмутился кузен. — Ты называл её «пустой тратой туши»! Ты говорил, что лучше десять раз проскакать на коне до границы и обратно, чем выводить эти «червячные загогулины»! Я цитирую! «Червячные загогулины» — это твои слова! — Я был молод и глуп. — Тебе было пятнадцать! Это было два года назад! — Именно. — Хуа Чен наконец отлепился от косяка и направился в сторону западного крыла. — Я повзрослел. Шу Джоу засеменил следом, путаясь в полах собственного халата. Они миновали длинную галерею, где в каменных чашах плавали карпы — тёмные тени в лунном свете. Прошли мимо старого садовника, который всё ещё возился с граблями, хотя ночь уже опустилась на резиденцию. Поднялись по ступеням западного павильона. — Ты повзрослел, — передразнил Шу Джоу, пыхтя за его спиной. — А я — Небесный Император, сошедший на землю, чтобы проверить урожай риса. Слушай, я всё понимаю. Честно. Ты два года был помешан на этом принце. Я помню, как ты в четырнадцать лет сидел над первым портретом — кривым, как корень имбиря, — и рычал на слуг, которые предлагали тебе помощь. Ты хотел нарисовать его сам. Сам! Ты, который даже записку матери написать без помарок не мог! А теперь ты будешь сидеть с ним в одной комнате и делать вид, что тебе нужны уроки. Это... — он задохнулся от восторга и винных паров одновременно, — это лучшая интрига, которую я видел при дворе за последние десять лет! Хуа Чен резко остановился. Шу Джоу врезался в его спину, охнул и отступил на шаг. — Это не интрига, — тихо сказал Хуа Чен, не оборачиваясь. Его голос прозвучал странно — без привычной стали, без насмешки. — Я действительно хочу, чтобы он научил меня. Не потому, что это предлог. А потому что он... — он запнулся, подбирая слова, и они давались ему с трудом, как будто он вытаскивал их из-под завала камней. — Потому что он лучший в этом. И если уж мне учиться, то у лучшего. А предлог это или нет... какая разница. Шу Джоу замолчал. Надолго. Так надолго, что Хуа Чен уже решил, будто кузен уснул стоя. Но когда он обернулся, Шу Джоу смотрел на него — без улыбки, без обычного ехидства, — и в его глазах было что-то похожее на понимание. — Ладно, — сказал он наконец. — Ладно, брат. Я понял. Я не буду мешать. Завтра утром уеду на плац, и пусть Юань Шао гоняет меня до седьмого пота. А ты... — он шагнул вперёд и, вопреки всем правилам приличия, хлопнул наследного принца по плечу, — ты просто будь собой. Только не тем ледяным истуканом, а этим. Который только что говорил про абрикосовое дерево. Этот нравится мне больше. Хуа Чен сбросил его ладонь с плеча, но без обычной резкости. Почти мягко. — Иди спать, Шу Джоу. От тебя разит вином, как из винной лавки. — От тебя тоже, — парировал кузен. — Просто ты лучше держишься. Но я-то знаю. Я видел, сколько ты выпил. Четыре чаши. Ты пьёшь четыре чаши, только когда волнуешься. Я считал. — Ты считал мои чаши вместо того, чтобы следить за своими? — Конечно. Следить за твоими гораздо интереснее. Хуа Чен не выдержал и коротко, почти неслышно хмыкнул. Это был даже не смех — так, тень смеха, — но Шу Джоу просиял так, будто выиграл скачки. — Спокойной ночи, брат, — сказал он, отступая в сторону своего флигеля. — И не забудь проветрить кабинет. Там пахнет пылью. Ты не заходил туда с прошлой зимы. — Я знаю, — бросил Хуа Чен, уже отодвигая дверь своих покоев. — Я уже приказал слугам всё подготовить. — Когда?! — Сразу после того, как он согласился. Дверь закрылась, отрезав удивлённое лицо Шу Джоу и его очередной смешок. Хуа Чен остался один. В покоях было темно — только угли в жаровне тлели оранжевым, отбрасывая на стены длинные, колеблющиеся тени. Он не стал зажигать светильники. Просто стоял в темноте, прислонившись спиной к двери, и слушал, как колотится сердце. Завтра. Завтра утром Се Лянь будет здесь. В его кабинете. На расстоянии вытянутой руки. Он отлепился от двери, скинул верхний халат — дракон на рукаве блеснул в последний раз и погас, — и прошёл в смежную комнату. Кабинет для занятий каллиграфией. Слуги действительно подготовили его: на низком столике лежала бумага из Цзяннани, кремовая, чуть шероховатая на ощупь, стояли три новые кисти с ещё не заточенными рукоятками, брусок туши и каменная тушечница с вырезанным по краю узором из бамбука. Всё было расставлено безупречно. Слишком безупречно. Хуа Чен нахмурился. Он обошёл столик, поправил подушку для сидения — самую мягкую, из шёлковой парчи, — подвинул тушечницу на полпальца левее. Потом вернул обратно. Потом взял одну из кистей, повертел в пальцах и положил под углом. — Чушь, — пробормотал он себе под нос. — Занимаюсь чушью. Он отошёл к окну, отодвинул бамбуковую штору. Восточное крыло темнело, но одно окно всё ещё светилось. Там, в жёлтом прямоугольнике света, двигалась тень — тонкая, изящная, с распущенными волосами. Се Лянь не спал. Хуа Чен смотрел на эту тень, пока она не погасла. Потом задвинул штору, вернулся в спальню и лёг на кровать, не раздеваясь. Сон не шёл. В голове крутились обрывки фраз, которые он мог бы сказать завтра, и обрывки фраз, которые он сказал сегодня. «Его посадила моя мать в год моей помолвки». Ну кто его за язык тянул? Кто? Он перевернулся на бок, уставился в стену и вдруг поймал себя на том, что улыбается. В темноте, в одиночестве, без свидетелей — улыбается, как идиот. — Завтра, — прошептал он в подушку. — Завтра. И с этой мыслью, наконец, провалился в неглубокий, тревожный, но удивительно тёплый сон.
