Игры Хаоса

Под утро все закончилось, и навязанное безумие отпустило разум принца нолдор, оставив после себя лишь мертвую, леденящую пустоту. За окном квартиры начал брезжить блеклый, серый рассвет смертного мира. Враг лежал на серой обивке дивана, совершенно неподвижно, боясь сделать даже малейшее движение и потревожить измученное тело. Его футболка с черепом была скомкана рядом на полу. Моргот приоткрыл глаза, уставившись в бледный потолок, и сквозь плотно сжатые зубы едва слышно, хрипло попросил: — Воды... Налей воды, Нолдоран. Феанаро молча поднялся с дивана, чувствуя, как его собственное тело ломит от чудовищной, позорной усталости этой ночи. Он прошел на кухню, где серый утренний свет уже отчетливо освещал пластиковую столешницу и пустую бутылку из-под масла. Его пальцы, еще недавно ковавшие величайшие сокровища Арды, теперь механически открывали один за другим белые дверцы верхних шкафчиков в поисках того, о чем говорил Вала. Среди чуждой, дешевой утвари он быстро наткнулся на небольшую картонную коробку, внутри которой лежали узкие бумажные пакетики с непонятными надписями. Феанаро взял один из них, нащупав внутри мелкий, сухой порошок, и налил в граненый стакан холодной воды из-под крана. Оторвав край бумажного пакета, он высыпал белые крупинки в воду, наблюдая, как они с тихим шипением растворяются, превращая жидкость в мутную взвесь. Он вернулся в комнату, держа стакан в руке, и остановился у дивана. Моргот по-прежнему лежал неподвижно, его бледная кожа в полумраке рассвета казалась совсем серой, а английские булавки на левом предплечье тускло поблескивали, напоминая о перенесенном кошмаре. — Вот, — тихо произнес Феанаро, протягивая стакан. Моргот с трудом приподнял голову, стараясь не шевелить нижней частью тела, и принял стакан дрожащей правой рукой. Он жадно, в несколько глотков осушил его до дна, после чего бессильно откинулся обратно на подушки дивана, тяжело и прерывисто дыша сквозь сжатые зубы. Порошок должен был подействовать не сразу, но само осознание того, что невидимый хозяин позволил притупить эту разрывающую плоть боль, принесло бывшему Владыке Тьмы слабое, минутное облегчение. Прошло около четверти часа в полном, тяжелом молчании, прежде чем лекарство начало действовать. Напряжение, искажавшее бледное лицо Моргота, постепенно спало, и его дыхание сделалось более ровным и глубоким. Он по-прежнему лежал неподвижно на серой ткани дивана, уставившись в потолок, на котором серый утренний свет прорисовывал каждую трещинку. — Спасибо, — негромко произнес Моргот, и его голос, хоть и оставался хриплым, теперь звучал без прежнего болезненного надрыва. — Оно... оно держит слово, Нолдоран. В таких вещах оно не обманывает. Твои отродья придут. С твоими Камнями, которые больше никого не обожгут. Он сделал небольшую паузу, осторожно перевел дыхание и слегка повернул голову в сторону Феанаро, который сидел на самом краю низкого кресла, укутавшись в остатки своего роскошного, но теперь казавшегося грязным кафтана. Изрешеченное булавками левое предплечье Вала бессильно покоилось на его животе. — Ты получишь то, ради чего пошел на этот позор, — тише добавил Моргот, и на его губах снова появилась слабая, едва заметная тень его привычной горькой ухмылки. — Величайший триумф твоего дома, купленный прямо здесь, на этом сером диване. Интересно, что ты им скажешь, когда они постучат в дверь? Моргот тихо, безрадостно усмехнулся, и эта ухмылка тут же сменилась гримасой боли, когда он попытался поглубже вдохнуть. Он с трудом перевел дыхание, прикрывая глаза, на которых металлическая штанга в брови казалась теперь клеймом раба. — Но ты ведь помнишь, Нолдоран, — проговорил он, и его взгляд скользнул по полу, где у ножки кресла сиротливо белела смятая пачка, — что осталось еще две трети коробки? То, что произошло ночью — лишь первый взнос за твои Камни. Тебе придется делать это снова и снова, пока пачка не опустеет до последнего кругляша. Феанаро не ответил, но его взгляд, устремленный на сиротливо лежащую коробку, стал абсолютно стеклянным. Каждое слово Вала безжалостно вбивало последний гвоздь в гроб его гордости: позор становился их затяжной неизбежнстью в этих стенах. Нолдоран просидел без движения до тех пор, пока серое июльское солнце не поднялось высоко над крышами чужого города, залив комнату ровным, безжалостным светом. В этом освещении и блеклые обои, и разбросанные по ламинату вещи казались еще более убогими. Моргот спал — или делал вид, что спит, — тяжело дыша, уткнувшись лицом в серую обивку дивана. Порошок из кухни унял острую боль, но оставил Вала полностью обессиленным. Наконец, создатель Сильмариллов заставил себя шевельнуться. Его затекшее тело отозвалось тупой, ноющей ломотой. Он поднялся, подошел к дивану и остановился над своим извечным врагом, глядя на ровные ряды английских булавок, которые в дневном свете выглядели обычным, дешевым металлом, варварски продетым под бледную кожу. — Бауглир, — позвал Феанаро. Голос его, лишенный ночных эмоций, прозвучал сухо и ровно, словно он обсуждал чертежи новой плавильни в Форменосе. — Проснись. Нам нужно говорить. Моргот зашевелился, глухо застонал и медленно, с трудом перевернулся на спину. Металлические кольца в его ушах звякнули о подлокотник. Он открыл мутные глаза, щурясь от яркого дневного света, и уставился на эльда. — О чем нам говорить, Нолдоран? — хрипло спросил он, даже не пытаясь прикрыться. — Все уже сказано. Коробка на полу. Желание этой твари нам известно. — Я не палач. — отрезал Феанаро, игнорируя его тон. — И не могу видеть то, что сотворил... Если я еще хоть раз повторю то безумие, что случилось ночью, я сойду с ума прежде, чем мои сыновья ступят на этот порог. Но две трети пачки не исчезнут сами... Моргот приподнялся на локтях, криво и горько ухмыльнувшись сквозь силу. Булавки на его руке натянулись. — А мне то не только видеть приходится, — выдохнул он, прикрывая глаза от бьющего в лицо дневного света. — Ты-то торопишься, это понятно. Тебе камни твои и сыновей подавай как можно быстрее. Вала надолго замолчал, в тишине комнаты было слышно только его неровное, сиплое дыхание. — Раза три в день я могу вынести почти легко, — наконец глухо произнес Падший. — В той пачке, когда ее принес курьер, было ровно сто пятьдесят штук. Ты вчера в своем угаре истратил около трети, значит, осталось еще примерно сто. Если делать по три за сутки, это растянется на месяц. Целый месяц в этом бетонном мешке, Феанаро. Но сначала... Он внезапно замолк, с трудом сглотнув, и его левое предплечье с ровным рядом английских булавок судорожно дернулось. — Но сначала дай мне пару дней, — тише, почти просительно добавил Моргот, и в его голосе проступила неподдельная, изнуряющая слабость. — Дай мне просто пережить то, что ты вчера здесь устроил. Феанаро перевел взгляд с измученного лица своего врага на коробку с латексными кругляшами. Число «сто» отозвалось в его сознании тяжелым, мерным ударом погребального колокола. Месяц. Тридцать дней и ночей, каждая из которых будет отравлена этим вынужденным, оскверняющим ритуалом. — Хорошо, — коротко ответил Феанаро. — Два дня мы не прикасаемся к коробке. Я дам твоему телу восстановиться. Но на третий день, как только сумерки коснутся окон, мы начнем. По три штуки за сутки. Ни больше, ни меньше. К полудню возрожденное тело Феанаро явственно и требовательно запросило пищи. Чувство голода, которого он не испытывал с момента своего падения в Эндорэ, отозвалось в желудке острой, тянущей пустотой. Эльда вернулся на тесную кухню и принялся исследовать шкафы и белый урчащий ящик, который оказался холодным внутри. Среди чуждых упаковок он нашел простые, понятные продукты: кусок свежего мяса, несколько яиц и белые клубни картофеля. Действуя механически, Феанаро развел огонь на странной плоской плите и приготовил нехитрую еду, наполнив квартиру густым запахом жареного мяса. Но когда он уже собирался сесть за стол, рука его с тяжелым серебряным ножом замерла в воздухе. Мысли нолдо невольно вернулись в комнату, где на сером диване неподвижно лежал распластанный Враг. В своем здешнем, облеченном в человеческие рамки теле, Вала теперь наверняка тоже нуждался в пище и воде, чтобы просто поддерживать жизнь и восстанавливать силы после кошмарной ночи. Но вот он — лежит там, не встает, измученный и неспособный даже дойти до порога кухни. Сама мысль о том, чтобы кормить Черного Врага едой, которую он приготовил собственными руками, глубоко коробила Феанаро, пробуждая в душе остатки прежней, непримиримой гордости нолдор. Слишком чудовищным, слишком абсурдным казалось это проявление заботы об убийце его отца. Однако, едва взгляд эльда упал на стоящую на столешнице пачку кондомов, вся эта гордость разбилась о ледяную реальность. Насиловать Врага, доведя до неспособности встать на ноги, а потом морить голодом — было слишком ... по орочьи. Да, Нолдорана принудили стать чудовищем. Но никто не требовал, чтоб нолдо был таковым... во всём. Феанаро тяжело вздохнул, взял вторую тарелку, чуждую и плоскую, и переложил туда половину горячей еды. Схватив вилку, он медленно понес тарелку в комнату. Моргот посмотрел на исходящую паром еду долгим, усталым взглядом, и в его темных глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на слабое удивление. Он с трудом, сдерживая сухой стон, приподнялся на локтях и сел, привалившись спиной к подлокотнику дивана. — Не надеялся, что догадаешься, — негромко произнес он, принимая еду правой рукой. То, что просить о такой услуге сам он ни за что бы не стал, не прозвучало вслух, но было понятно без лишних слов. Гордость Вала, хоть и изломанная булавками и позором этой квартиры, все еще не позволяла ему вымаливать кусок хлеба у создателя Сильмариллов. Моргот взял вилку и принялся медленно, через силу есть, морщась от каждого движения, которое отдавалось в его измученном теле. Ряд английских булавок на его обнаженном предплечье тускло блестел в дневном свете, пока он механически отправлял в рот куски жареного мяса. Феанаро молча развернулся и ушел обратно на кухню к своей остывающей порции, чувствуя, как этот тихий, обыденный момент окончательно связывает их одной цепью в игре невидимого кукловода. Когда сумерки начали медленно сгущаться за пластиковым окном, стирая очертания чужого города, в комнате снова воцарилась гнетущая тишина. Моргот, немного восстановив силы после еды, отставил пустую тарелку на пол и сел ровнее, аккуратно поджав под себя измученные ноги. Феанаро вернулся из кухни и сел напротив, в то самое низкое кресло, не сводя взгляда с темнеющего силуэта своего врага. — Эта тварь хаоса не только вывернула нас наизнанку, — негромко произнес Моргот, нарушая молчание. — Она заставила тебя, величайшего праведника и гордеца, кормить меня с рук, а меня — покорно принимать это из твоих ладоней. Она ломает саму суть того, кем мы были в Арде. Феанаро шевельнулся в кресле, и складки его кафтана тихо зашуршали. — Мне плевать на суть, которую пытается навязать нам это ничтожество, Бауглир, — отрезал он, и в его тихом ответе снова послышался прежний, твердый как алмаз металл. — Пусть оно забавляется своими приколами, переписывает плоть или внушает позорный жар. Моя цель ясна. Сто штук. Тридцать три дня. Я вытерплю каждую секунду этого ритуала, заберу своих сыновей, заберу свои камни и уйду. Тварь получит свое зрелище, но не мою душу. Моргот коротко, беззвучно рассмеялся, и булавки на его руке едва заметно сверкнули в темноте. — Твоя слепая вера в собственную непогрешимость всегда была твоим главным изъяном, мастер, — мягко, почти с грустью сказал Вала, переводя взгляд на окно. — Ты думаешь, что выйдешь отсюда прежним, когда коробка опустеет? Ты думаешь, что твои сыновья, глядя в твои глаза, не увидят на дне зрачков этот серый диван и запах подсолнечного масла? Мы оба уже отравлены этим местом. Моргот помолчал, давая своим словам осесть в душном полумраке комнаты, а затем повернул голову к Феанаро. Его темные глаза, лишенные в этот миг всякого лукавства, в упор уставились на эльда. — А потом, — тихо, с леденящей душу отчетливостью произнес Вала, — кто тебе вообще сказал, что ты сможешь уйти? Кто тебе сказал, что оно... отпустит тебя? Феанаро не шелохнулся, но его пальцы, покоившиеся на подлокотниках кресла, непроизвольно напряглись, сминая чуждую ткань обивки. — Коробка опустеет, и сделка будет завершена, — упрямо выговорил он, хотя собственный голос в этот момент показался ему слишком тонким и ненадежным против наползающей ночной тьмы. — В записке было сказано ясно. — В записке было сказано лишь то, что придут твои отродья, — перебил его Моргот, и в его тоне проступила тяжелая, бездонная мудрость существа, веками созерцавшего пустоту за Дверью Ночи. — Но там не было ни слова о том, что эта бетонная клетка растворится в воздухе. Пойми ты, глупый нолдо: оно уже распробовало в тебя играть. Оно ощутило вкус твоей безупречной, драгоценной гордости, которую можно ломать через колено каждую ночь, наблюдая за твоими метаниями. Ты для него теперь — лучшая игрушка в этой вселенной. Неужели ты думаешь, что оно выбросит такую забаву на помойку только потому, что в коробке кончилась резина? Оно просто пришлет новую пачку. Или придумает новые правила. Эти слова, сорвавшиеся с губ Черного Врага, повисли между ними, словно ядовитый туман. Феанаро почувствовал, как к горлу снова подступает знакомая, удушливая дурнота, но на этот раз вызванная не чуждым вожделением, а чистым, первозданным отчаянием безысходности. Перспектива застрять здесь навсегда, превратившись в вечное развлечение для скучающей твари хаоса, ломала последнюю опору, на которой держался его разум. Моргот тихо, хрипло рассмеялся, и этот звук в полумраке комнаты был похож на шуршание сухой чешуи. Он поудобнее перехватил ладонью свое изрешеченное булавками предплечье и поглядел на Феанаро с какой-то новой, зловещей умудренностью. — Но с другой стороны, — вкрадчиво протянул Вала, и в его глазах блеснул отсвет прежнего, изначального величия Айнур, — оно ведь просто как поощрение способно небрежно швырнуть тебе то, что никогда не дадут ни Валар, ни сам Эру. Просто для того, чтобы ты продолжал играть так, как оно хочет. Он сделал небольшую паузу, давая эльфийскому принцу прочувствовать весь вес этих слов, и криво ухмыльнулся, отчего металл в его губе зловеще звякнул. — Подумай своей гордой головой, Нолдоран, — продолжал Моргот, наклоняясь чуть вперед. — Кто еще во всей Эа отдал бы тебе твоих сыновей и твои камни? И кто вернул бы тебя к жизни во плоти, наплевав на все сроки проклятия Намо? Твои ненаглядные стихии держали бы тебя в тюрьме до самого конца мира. А эта тварь... она дает щедрые подарки тем, кто соглашается играть по ее правилам. Феанаро застыл, пораженный этой новой, извращенной логикой. Он долго молчал, всматриваясь в серые умершие сумерки за чужим окном. Слова Черного Врага, при всей их ядовитой сути, легли на благодатную почву его фанатичного разума, всегда готового идти наперекор воле Валар и замыслам Единого. Воспоминание о душном безмолвии Чертогов Намо, где его душа была обречена на вечное заточение, обожгло его изнутри ничуть не меньше, чем ночной позор на сером диване. — Ты прав, Бауглир, — наконец глухо произнес Феанаро, и в его тихом голосе сквозь бездонную усталость снова прорезалась та самая безумная, непреклонная твердость, что когда-то подняла нолдор на бунт. — Ни Валар, ни Творец никогда не вернули бы мне то, что принадлежит мне по праву. Для них я — лишь вечное напоминание об их собственной слабости и искажении Арды. Он медленно повернулся к дивану, и его темные глаза, в которых все еще тлели остатки первозданного света, встретились с тяжелым взглядом Вала. — Если эта тварь хаоса — единственный путь вернуть моих детей и плоды моих рук, я приму ее условия, — отрезал принц нолдор, расправляя плечи под измятым кафтаном. — Пусть оно забавляется моим унижением. Я вытерплю эту пошлину до конца. Если для возвращения Сильмариллов мне нужно стать худшей куклой в этой песочнице — я стану ей. Но свои призы я заберу. Моргот ничего не ответил, лишь молча закрыл глаза и снова откинулся на спинку дивана, давая понять, что этот раунд переговоров окончен и им обоим пора копить силы для третьей ночи, когда счет начнется заново. Дни передышки пролетели незаметно, и когда сумерки третьего вечера вновь окрасили блеклые обои в серые тона, Феанаро вернулся к коробке. Постепенно, неделя за неделей, Феанаро привык к тому, что делал. Телесное воплощение Врага, лишенное чудовищных доспехов и грозного величия Ангбанда, не было уродливым или противным само по себе. Это было сильное, по-своему ладно скроенное фана Айну, если не думать о том темном, искаженном духе, который в нем пребывал. Но сам этот дух, похоже, уже сполна получил свою кару. И продолжал получать ее каждую ночь, когда Феанаро методично распечатывал очередные три фольгированных квадрата. Самое жуткое заключалось в том, что их никто не наказывал в привычном понимании этого слова — над ними не было судей, не было праведного гнева Валар или карающей длани Эру. В него... в них обоих... просто играли с леденящим душу, небрежным азартом. Моргот принимал эту игру молча, уткнувшись лицом в подушки дивана, и лишь редкий, судорожный перестук английских булавок на его руке выдавал то, что творилось внутри сломленного Владыки Тьмы. Пачка медленно, но верно пустела, отсчитывая дни до завершения первого раунда этой безумной игры. Феанаро догадался об этом далеко не сразу, лишь на исходе третьей недели, когда блеклые июльские сумерки сменились душными августовскими ночами. Это понимание пришло к нему посреди очередного размеренного ритуала, когда чуждый, навязанный извне жар перестал казаться грубым насилием над разумом. Движения его пальцев и тела обрели пугающую, плавную уверенность, а измученная плоть Вала больше не каменела от подсознательного ужаса. Оскверняющая страсть, которую невидимый хозяин квартиры когда-то продемонстрировал в качестве угрозы, незаметно проросла внутрь. Законы тел, в которые они были заперты, взяли свое, превращая позор в привычку, а привычку — в нечто совершенно иное. Моргот, лежа ничком на серой обивке дивана и уткнувшись лицом в ладони, даже не стал отрицать очевидного, когда Феанаро замер, пораженный собственной догадкой. Вала медленно повернул голову, и металлические кольца в его ухе тускло блеснули в полумраке комнаты. — Да, — тихо, с глухой и сонной умиротворенностью выдохнул Моргот сквозь зубы. — Когда привыкаешь, это уже не ужасно, Нолдоран. Это... своеобразно приятно. Для обоих. Оно... медленно переплавляет нас... нам начинает нравиться. Он криво ухмыльнулся, и булавки на его левом предплечье едва слышно звякнули, когда он потянулся всем телом навстречу застывшему над ним эльфу. Невидимый кукловод по-прежнему молчал, но эта новая, разлившаяся по комнате истома наглядно доказывала: игра вышла на тот самый уровень, где куклы начинают сами получать удовольствие от своих ниточек. Феанаро было сложнее всего смириться именно с этой мыслью, ломавшей последние остатки его внутренней цитадели. Мысль о том, что граница между насилием и вожделением в этих стенах окончательно стерлась, обжигала его разум сильнее, чем когда-то пламя его собственного рока. Враг, заметив, как Феанаро застыл, тяжело дыша и не сводя глаз с пустеющей коробки, тихо и безрадостно усмехнулся. Он пошевелился на серой обивке дивана, и кольца в его ушах глухо звякнули в душном полумраке. — А ты предпочел бы быть палачом в отношении меня? — спросил Моргот, и в его негромком голосе прозвучала циничная, но трезвая прямота. — Причинять мне только страдание? Думаешь, твоей гордости было бы легче, если бы я здесь каждую ночь выл от боли под твоими руками, а ты холодно отсчитывал квадраты из пачки? Он повернул голову, ловя стеклянный взгляд эльда, и булавки на его обнаженном предплечье тускло поблескили в сером свете, проникавшем из окна кухни. — Нет, мастер, — тише добавил Вала, и его губы тронула кривая, горькая ухмылка. — Эта тварь хаоса куда умнее. Чистое мучительство — это слишком скучно, это пройденный этап. Ей нужно было сделать так, чтобы мы оба увязли в этом по уши, добровольно и с азартом. Так что не пытайся обмануть себя. Мы оба принимаем эту игру, потому что альтернатива для нас куда страшнее. Феанаро опустил взгляд на свои ладони, все еще скользкие от масла, и пальцы его медленно сжались в кулаки. Вопрос Врага попал в самую уязвимую, кровоточащую рану его духа, заставив мастера признать то, в чем он боялся признаться самому себе на протяжении всех этих бесконечных недель. — Да, Бауглир, — глухо и страшно ответил Феанаро, и в его тихом голосе впервые за долгое время послышался тот самый первозданный, безжалостный огонь, что когда-то сжигал корабли в Лосгаре. — Моей гордости было бы легче. Если бы это было возмездием, если бы я ломал тебя в праведном гневе за смерть моего отца и осквернение Амана — мой разум оставался бы чист. Я был бы карающим мечом, пусть и в чужих руках. Но эта тварь лишила меня даже права на месть. Она заставила меня... делить с тобой то, что должно принадлежать лишь любви. Он резко поднялся с колен, отвернувшись от дивана, и подошел к самому окну, упираясь лбом в холодное стекло пластиковой рамы. Его плечи судорожно вздрогнули. — Это и есть ее главная пакость, — добавил он, глядя на далекие огни незнакомого ночного города. — Сделать так, чтобы палач и жертва слились в одном позорном экстазе. Чтобы я не мог ненавидеть тебя так, как ты того заслуживаешь. Моргот ничего не ответил на этот всплеск эльфийской ярости, лишь тихо вздохнул в темноте, а на самом дне картонной коробки у ножки стола, сиротливо поблескивая в полумраке, оставалось всего несколько последних фольгированных квадратов. Настал день, когда глянцевый картон опустел до самого дна. Последний фольгированный квадрат был разорван, и навязанный извне темный жар, державший их разум в плену до самой последней секунды, окончательно отпустил тела, оставив после себя лишь звенящую, опустошительную пустоту рассвета. Они закончили. Без лишних слов они принялись уничтожать следы своего долгого плена. Феанаро смял пустую коробку из-под кондомов и выбросил все в пластиковое ведро на кухне, рядом с пустой бутылкой из-под подсолнечного масла. Потом вынес это за дверь, где на площедке ступеней, уводящих вниз, еще раньше обнаружил отверстие, предназначенное для выброшенных отходов. Моргот, натянув свои драные синие джинсы и футболку Кэннибал Корпс, подошел к окну и настежь распахнул створку, впуская в душную комнату прохладный, свежий утренний воздух чужого города. Казалось, он пытается изгнать тот неуловимый душок порочного тлена, что пропитал за этот месяц сами стены.