Игры Хаоса

Внезапно в тишине лестничной клетки, прямо за тонкой пластиковой дверью, послышался отчетливый, знакомый гул голосов. Звуки шагов были тяжелыми, уверенными, и в этих интонациях Феанаро мгновенно, до боли в груди узнал речь своих старших сыновей. Сделка была выполнена: Маэдрос и Маглор стояли на пороге, возвращенные из небытия чудовищной, всемогущей силой хаоса. Моргот замер у окна, поворачивая голову к двери, и на его бледном лице снова змеилась кривая, горькая ухмылка. Металлические кольца в его ушах и бровях тускло блеснули в утреннем свете. — Буду с битой мордой, — негромко, с циничным спокойствием произнес Вала. — Твой первенец... не любит меня куда сильнее, чем ты. За дело. Феанаро сделал шаг вперед, преодолевая внезапную, сковавшую колени слабость, и решительно рванул на себя дверную ручку. Пластиковая дверь со щелчком распахнулась, впуская в прихожую квартиры холодный сквозняк и резкие, чистые запахи, совершенно не похожие на застоявшийся воздух этого бетонного мешка. На пороге стояли они. Маэдрос и Маглор. Их облик ничуть не изменился с тех пор, как Феанаро видел их в последний раз перед своей гибелью у стен Ангбанда. Они были облачены в свои походные доспехи, покрытые пылью долгих дорог Эндорэ, а в руках старшего сына, бережно завернутый в тяжелую ткань, был объемный сверток, от которого сквозь плотные складки пробивался мягкий, неземной свет, не обжигающий его ладоней. Маэдрос, собиравшийся снова постучать, так и замер с поднятой рукой. Его глаза, привыкшие к суровым просторам Эндорре, округлились от крайнего, неверящего изумления при виде отца, стоящего посреди узкого коридора современной квартиры в измятом плаще. — Отец?! — вырвалось у Маэдроса, и его звучный, глубокий голос заставил дрогнуть тонкие стены прихожей. Маглор, стоявший чуть позади, вздрогнул и подался вперед, вглядываясь в лицо Феанаро с пугающей смесью надежды и дикого страха, словно он боялся, что перед ними — лишь иллюзия. Феанаро отступил в глубь прихожей, безмолвным жестом приглашая сыновей войти, и пластиковая дверь за их спинами захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Маэдрос и Маглор переступили порог, и их шаги чужеродно загрохотали по дешевому линолеуму коридора. Они все еще не могли прийти в себя от шока, оглядывая блеклые обои, угловатые дверные проемы и низкий белый потолок, совершенно не вязавшиеся с величием их отца. Моргот тем временем забился в тесный, совмещенный санузел в конце коридора и плотно прикрыл за собой дверь, решив не отсвечивать, пока это вообще будет возможно. Бывший Владыка Тьмы прекрасно понимал, что встреча с феанорингами, особенно с Майтимо, закончится для него немедленной и крайне болезненной расправой. В прихожей же эльдар наконец смогли поговорить. Маэдрос бережно, словно величайшу святыню, протянул отцу сверток из плотной ткани. Когда Феанаро принял его, складки разошлись, и на всю убогую прихожую хлынул чистый, неискаженный свет двух Древ — Сильмариллы были здесь, все три, и их грани сияли первозданным пламенем, совершенно не обжигая кожу рук. — Мы не знаем, как это случилось, отец, — негромко, с благоговением произнес Маглор, переводя взгляд со светящихся камней на осунувшееся лицо Феанаро. — Меня выдернуло прямо с пустынного берега моря. Я бродил там долгие, бесконечные тысячелетия, оплакивая наш род и ту бездну, куда швырнул свой Камень, пока волны пели мне о нашем проклятии. И вдруг... я очнулся на серой каменной площади среди гигантских башен этого мира, а Сильмариллы просто лежали передо мной. — А меня сожгло пламя бездны, в которую я прыгнул вместе с Камнем, — добавил Маэдрос, вглядываясь в глаза отца с растущей тревогой. — Мрак смерти поглотил меня, но вместо Чертогов Мандоса я очнулся там же, рядом с братом. Камни вернулись из огня и из глубин вод, и они больше не жгут наши ладони. Неведомая сила указала нам путь к этой пластиковой двери. Маэдрос всматривался в лицо Феанаро, замечая, что его взор словно мертв, а на дне зрачков застыл неизведанный, леденящий ужас. — Но почему ты здесь, отец? — спросил старший сын, делая шаг вперед по коридору. — Что это за странная, тесная обитель, лишенная всякого величия? И почему ты так бледен, будто перенес муки хуже тех, что я изведал на скалах Тангородрима? Феанаро молча сжимал в руках свои драгоценные Камни, ради которых когда-то погубил столько жизней. Сейчас, в утреннем свете этой тесной квартиры, их священный блеск отражался в его глазах, но внутри у Нолдорана не было прежнего торжества. Обретение величайших сокровищ его Дома, купленных ценой позорных ночей, теперь казалось ему зловещей насмешкой. — Не спрашивайте меня ни о чем, — глухо, мертвым голосом ответил Феанаро, бережно заворачивая Сильмариллы обратно в ткань. — Важно лишь то, что вы здесь, и проклятие больше не властно над нами. Этот мир подчиняется чудовищным законам хаоса, и нам придется принять его правила, если мы хотим сохранить то, что получили. Маэдрос нахмурился, чувствуя, что отец скрывает от них какую-то страшную, ломающую душу тайну. Он сделал еще один шаг по коридору, собираясь осмотреть остальные комнаты этой странной обители, и его взгляд внезапно наткнулся на закрытую дверь санузла, из-под которой пробивался тонкий луч света. Маэдрос рванул на себя тонкую дверь санузла, и в глаза ему сразу бросился дикий, абсурдный облик того, кто пытался укрыться внутри. Посреди тесного помещения стоял Моргот — без своего грозного доспеха, в драных джинсах и черной футболке с чудовищными рисунками, весь утыканный металлическими булавками и кольцами. На мгновение старший сын Феанаро замер, ошеломленный этим зрелищем, но вековая ненависть и память о цепях Тангородрима мгновенно взяли верх над изумлением. С яростным криком Маэдрос вцепился в Черного Врага. Его единственный кулак с размаху обрушился в лицо Вала, ломая нос и выбивая металлические штанги из его губ и бровей. Моргот отлетел назад, с грохотом ударившись спиной о пластиковую душевую кабину, и на ламинат прихожей брызнула густая темная кровь. Маэдрос настиг его, продолжая наносить сокрушительные, тяжелые удары, выплескивая всю боль своего падения и веков проклятия. Феанаро в этот момент даже не повернул головы в сторону шума и криков. Все его внимание было полностью поглощено Сильмариллами. Он сидел на краю кресла, бережно баюкая в руках заветный сверток, и невидящим, стеклянным взглядом смотрел на мягкий свет, пробивавшийся сквозь ткань. Весь остальной мир, включая избиение его извечного врага, перестал для него существовать. Маэдрос остановился так же внезапно, как и начал. Замахнувшись для очередного удара, он тяжело задышал и замер, глядя на поверженного врага. Моргот лежал на полу санузла, хлыща кровью из разбитого лица, но он вообще не отбивался. Он даже не поднял рук, чтобы защититься, лишь безучастно принимал побои, уставившись мутным взглядом в потолок. Кольца в его разорванных ушах жалобно звякали о кафель. Эта мертвая, абсолютная покорность и отсутствие всякого сопротивления со стороны того, кто некогда сокрушал горы, подействовали на Маэдроса трезвящим холодом, заставив его опустить кулак. Маэдрос, тяжело дыша, ухватил поверженного Вала за шиворот чужеродной черной футболки и с силой выволок его из тесного санузла прямо в прихожую, бросив на линолеум у ног брата и отца. Ряд английских булавок на левой руке Моргота зловеще натянулся, а из разбитого в кровь лица на пол капала густая темная жидкость, смешиваясь с грязью от походных сапог. — Что здесь делает эта тварь?! — проревел Маэдрос, и его голос, полный ярости и недоумения, эхом разнесся по всей тесной квартире. — Отец! Почему он здесь, в твоем жилище?! Маглор, стоявший чуть поодаль, в полной растерянности переводил взгляд с тяжело дышащего брата на бесформенную, избитую фигуру в драных джинсах. Сквозь слой крови, распухшие гематомы и выбитый пирсинг узнать прежний грозный облик Черного Врага было решительно невозможно. Для эльда, веками бродившего по пустынным берегам, это существо выглядело лишь нелепым, истерзанным смертным в шутовском наряде. — Майтимо, что ты творишь? — с растущим испугом и непониманием спросил Маглор, делая шаг назад и вытягивая руки перед собой. — Кто это? Зачем ты его так? За что ты забиваешь в мясо этого несчастного? Моргот на полу лишь глухо, клокочуще вздохнул, сплевывая кровь на линолеум, и даже не попытался прикрыть разбитое лицо изуродованной рукой. — Это Моргот, Кано! — яростно выдохнул Маэдрос, указывая изуродованной рукой на распластанное тело. — Это Черный Враг Мира! Я узнал этот дух, этот взгляд, пусть даже эта тварь скрывается под личиной смертного шута! Неужели твои глаза ослепли от морской соли, брат? Маглор отшатнулся, и его лицо мгновенно стало белее бумаги. Он уставился на окровавленного человека в драных джинсах с диким, неверящим ужасом, судорожно сжимая и разжимая пальцы, словно пытаясь нащупать на бедре отсутствующий меч. Сама мысль о том, что Владыка Ангбанда лежит у их ног в таком непотребном, избитом виде, казалась безумием. В прихожей повисла звенящая, удушливая тишина, которую нарушало лишь тяжелое, клокочущее дыхание Моргота. И в этой тишине наконец раздался голос Феанаро. Он по-прежнему не выпускал из рук сверток с Сильмариллами, но его взгляд, мертвый и стеклянный, медленно переместился на старшего сына. — Оставь его, Майтимо, — сухо и безжизненно произнес Феанаро, и от этого тона обоим братьям стало не по себе. — Твоя ярость опоздала на целую вечность. Он не станет драться с тобой. Не потому, что боится твоего кулака, а потому, что здесь его воля стоит не больше, чем моя. Оставь его в покое и помоги ему подняться. — Твоя воля потеряла цену? — Маэдрос отшатнулся, пораженный этими словами еще сильнее, чем самим присутствием Врага в комнате. Его единственный кулак разжался, а в глазах вспыхнуло дикое, неверящее отчаяние. — Отец... Я никогда не ждал услышать от тебя такое. Ты ли это говоришь? Тот, кто повел нас против воли всех Валар? Тот, кто сжигал корабли и презирал саму смерть? Маглор молчал, переводя взгляд со стеклянных глаз отца на окровавленного Моргота, который по-прежнему тихо хрипел на линолеуме, даже не пытаясь стереть темную юшку с разбитых губ. Сама реальность вокруг них трещала по швам, превращая вековых героев Средиземья в беззащитных узников чужой бетонной коробки. Феанаро тяжело, со свистом вздохнул, и этот звук показался сыновьям стоном умирающего. Он медленно опустил руки со свертком Сильмариллов на колени, больше не пытаясь скрыть выжженную, мертвую пустоту в своем взоре. Пора было платить последнюю цену — открывать правду тем, ради кого он спустился на самое дно этого позора. И он рассказал... все. Он говорил медленно, сухим и ровным голосом. Феанаро рассказал им о кромешной тьме Мандоса, из которой его выдернула чудовищная, всесильная и недобрая тварь хаоса ради забавы. Рассказал про эту убогую квартиру, про нелепый наряд Черного Врага и про английские булавки под его кожей. Но самое страшное началось, когда он заговорил о бандероли с рыжей и темной прядями волос. Феанаро без утайки, глядя прямо в побелевшие лица сыновей, описал ту позорную, извращенную сделку, которую навязал им кукловод. Он рассказал про пачку латексных кондомов, про чуждый, оскверняющий жар во чреслах, который сила внушила ему чисто по приколу, и про ультиматум: либо он берет Моргота добровольно-принудительно на сером диване, либо кукловод переписывает его разум, и Феанаро с диким животным азартом тратит содержимое коробки уже на собственных сыновей, когда те войдут в эту дверь. Он рассказал про тридцать долгих, изнуряющих ночей. Про подсолнечное масло с кухни, про нереально узкую плоть Врага, которая сначала каменела от ужаса, а потом, под действием чудовищной привычки, начала отзываться темным, позорным удовольствием для них обоих. Он рассказал, как своими руками собирал фольгированные квадраты с ламината и как Моргот покорно принимал эту неизбежную муку. Камни и жизни сыновей были куплены здесь, на этом сером диване, до последнего позорного кругляша. Когда Феанаро закончил, в прихожей повисла такая мертвая, леденящая тишина, что было слышно, как на улице за пластиковым окном шумит чужой, безразличный к их горю город. Маэдрос и Маглор стояли, словно громом пораженные, и вся их былая эльдарская стать разом покинула их, уступив место мертвенной, восковой бледности. Услышанная правда не просто ранила — она заживо содрала с них кожу, ломая сами основы их бессмертного разума. Маэдрос медленно, словно у него перебило хребет, опустился на колени прямо в ту самую лужу темной крови, которую минуту назад сам же выбил из Черного Врага. Его взгляд, только что горевший яростью Тангородрима, потух и стал абсолютно пустым. Он посмотрел на свои ладони, которыми так гордо держал завернутые Сильмариллы, и по его телу пробежала волна крупной, удушливой дрожи. Камни, ради которых он горел в бездне, его собственная спасенная жизнь и жизнь его брата — все это теперь держалось на тридцати ночах этого грязного, липкого позора, от которого невозможно было отмыться ни в одних водах Эа. Маглор же просто прислонился спиной к побеленной стене, и его руки бессильно плетьми повисли вдоль тела. Певец и поэт, тысячелетиями созерцавший рокот морского прибоя и оплакивавший судьбу нолдор, теперь беззвучно хватал ртом воздух, не в силах вымолвить ни единого звука. Из его глаз, не мигая смотревших в пустоту коридора, медленно покатились крупные, тяжелые слезы, прокладывая дорожки на покрытом дорожной пылью лице. Вся его вековая скорбь показалась ему детской забавой по сравнению с той бездонной, извращенной пропастью хаоса, в которую их всех только что швырнул невидимый кукловод. Они оба молчали, раздавленные этой ценой, а на полу прихожей, тихо хрипя разбитыми губами, по-прежнему лежал Моргот, чья покорность теперь обрела для братьев свой истинный, леденящий душу смысл. Маэдрос сделал судорожное усилие, пытаясь подняться с залитого кровью линолеума, но пальцы его скользили, а выжженное изнутри тело отказывалось повиноваться. Он так и остался стоять на коленях, медленно поднимая голову к Феанаро. В его глазах, устремленных на отца, больше не было ни гнева, ни осуждения — только бездонное, кричащее отчаяние и та пугающая покорность року, которую он сам некогда презирал в рабах Ангбанда. — Отец, — хрипло, едва слышно выдавил Маэдрос, и его губы крупно задрожали. — Зачем... зачем ты согласился на это? Лучше бы пламя бездны поглотило меня навсегда. Лучше бы Кано вечно скитался среди скал, лишенный голоса и памяти. Камни... эти проклятые Камни не стоят того, чтобы величайший из нолдор... Он не смог договорить, удушливый спазм перехватил его горло, и старший сын Феанаро бессильно опустил голову, утыкаясь лбом в собственные колени. В этот момент Моргот на полу прихожей зашевелился. Он с трудом перевернулся на бок, волоча по полу изрешеченную английскими булавками руку, и сплюнул скопившуюся во рту кровь прямо перед Маэдросом. Его разбитые, опухшие губы раздвинулись в слабой, клокочущей усмешке. — Я же говорил тебе, Нолдоран, — прохрипел Вала, косясь мутным глазом на застывшего в кресле Феанаро. — Оно... оно любит доводить свои шутки до конца. Твои отродья на пороге. Камни у тебя в руках. А вкус позора теперь на губах у нас четверых. Маглор у стены закрыл лицо руками, и сквозь его пальцы прорвался первый, тихий и надрывный стон, заглушающий рокот далекого, безразличного города за окном. Феанаро медленно поднял голову, и в его стеклянных глазах впервые за утро промелькнул блеклый, холодный отсвет той самой безумной решимости, которая когда-то заставила его произнести Клятву. Он крепче прижал к груди завернутые в ткань Сильмариллы, чувствуя, как сквозь плотные складки его ладони согревает их ровное, чистое тепло. — Зато оно вернуло вас, — глухо, но отчетливо произнес Феанаро, и его слова заставили Маэдроса медленно опустить руки от лица. — И Камни. И они больше не жгутся. Посмотри на свои руки, Майтимо. Обе целы. Послушай свое дыхание, Кано — ты больше не раб морского прибоя. Он поднялся с кресла, расправляя помятый, испачканный плащ, и сделал шаг к застывшим сыновьям. — Это исчадие хаоса не считается ни с чем во всей Эа, — продолжал Феанаро, и в его голосе сухая обреченность смешалась с извращенной, пугающей гордостью мастера, принявшего новые правила игры. — Оно наплевало на праведный суд Валар, на проклятие Мандоса и на волю самого Единого. Оно способно как на немыслимый, выворачивающий душу кошмар, так и на абсолютное чудо, которое нам никто и никогда не подарил бы просто так. Я заплатил его цену. Я отдал то, что оно хотело забрать. Но мы получили свою награду. Мы дома, пусть наш дом теперь — в этих серых стенах.