Игры Хаоса

Дорога на север, промелькнувшая перед ними ревущим вихрем и свистом горного ветра, завершилась точно в указанной на карте черной точке. Преодолев последний крутой подъем по каменистому серпантину, четыре тяжелых двухколесных снаряда затихли, оставив после себя лишь остывающий треск раскаленного металла. Перед путниками раскинулось просторное, приземистое бунгало, выстроенное из грубого темного камня и вековых бревен. Стены его словно вырастали прямо из скалистой породы, а одна сторона дома дерзко и величественно нависала над головокружительным обрывом, откуда открывался вид на бескрайние, подернутые сизой дымкой горные долины. Вокруг строения шумел огромный, ухоженный сад, где среди незнакомых, пышно цветущих кустарников и раскидистых деревьев вились мощеные дорожки. Феанаро первым сошел со своего железного коня, чувствуя, как Сильмариллы по-прежнему греют его грудь сквозь плотную кожу куртки. Следом за ним, осторожно ступая затекшими ногами, спустился Моргот, чье избитое лицо уже начало затягиваться благодаря эльдарской природе его теперешнего тела. Маэдрос и Маглор, скинув рюкзаки, сразу отправились осматривать новые владения, готовые к любой очередной каверзе невидимого хозяина. Однако это место, вопреки их мрачным ожиданиям, дышало покоем и изобилием. Внушительный каменный погреб и глубокая прохладная кладовая оказались до самого потолка забиты ровными рядами тяжелых консервных банок, ящиками с сухими припасами, крупами и бутылями. Здесь было все необходимое, чтобы безбедно автономно существовать долгие месяцы, ни разу не спускаясь к городам смертных. Но главное изумление ждало их на просторной террасе, обращенной к солнцу. Там располагался широкий чашеобразный бассейн, выложенный гладким речным камнем. Вода в нем, вопреки горной прохладе, оказалась внезапно очень теплой, чистой и проточной. Маглор опустил ладонь в прозрачную гладь, и эльфы с удивлением обнаружили, что прямо на самом дне бассейна бьет естественный горячий гейзер, мерно наполняющий чашу парящими, целебными струями. Чудовищная сила, играючи переписавшая их судьбы в тесной городской квартире, теперь небрежно швырнула им этот роскошный горный приют, словно поощрение за безукоризненно пройденный первый этап ее безумной игры. Моргот медленно подошел к краю каменного бассейна, скинул грубые ботинки и опустил ноги в парящую воду. Брызги гейзера мгновенно омыли его щиколотки, возвращая измученному телу долгожданное тепло. Он откинул голову назад, уставившись на заснеженные пики гор, и английские булавки на его левом предплечье тускло блеснули под ярким горным солнцем. — Вот видишь, Нолдоран, — негромко произнес Моргот, и в его голосе, лишенном дорожного шума, снова прорезалась та самая вкрадчивая, опасная глубина. — Я же говорил тебе еще там, на сером диване. Эта тварь хаоса умеет быть щедрой, когда куклы исправно исполняют ее приколы. Кто еще вернул бы тебе сыновей в целых телах, отдал Сильмариллы и подарил этот замок над бездной? Феанаро остановился в паре шагов от него, по-прежнему не снимая тяжелой кожаной куртки, под которой у самого сердца покоилось заветное сокровище Амана. Его взгляд, устремленный на бурлящий на дне бассейна гейзер, оставался сухим и настороженным. — Это не замок, Бауглир, это золоченая клетка, — отрезал Феанаро, и в его тихом ответе отчетливо зазвенела привычная сталь. — И пошлину за это чудо мы заплатили такую, что у моих сыновей до сих пор руки дрожат, когда они смотрят на свои исцеленные ладони. Оно дало нам приют, дало припасы, но оно не вернуло нам свободу. Мы все еще его марионетки. Моргот криво ухмыльнулся разбитыми губами, с которых йод уже почти смылся теплой водой, и слегка пошевелил пальцами ног в прозрачной глади. — А свобода в Эа всегда была иллюзией, мастер, — лениво отозвался Вала, прикрывая глаза от яркого света. — Раньше твои шаги отмеряли Валар и предвечный замысел Эру, теперь их отмеряет скучающее нечто за пределами этого мира. Разница лишь в том, что Творец требовал от тебя праведности и покорности, а это существо... оно просто хочет, чтобы мы развлекали его. И пока нам дают дышать этим чистым воздухом и греться в источнике, я предлагаю не портить ему настроение твоей хваленой нолдорской гордостью. Нам здесь еще жить. * * * Феанаро, Маэдрос и Маглор переступили порог просторного бунгало и принялись осматривать его изнутри. Дом дышал чуждой, но безупречной практичностью: просторный деревянный коридор вел к трем отдельным дверям. На каждой из них висела аккуратная медная табличка с именами хозяев на безупречном квэнья — Феанаро, Маэдрос, Маглор. Комнаты Моргота здесь не было. Бывшему Владыке Тьмы не полагалось своего угла в этом горном раю. Маэдрос первым вошел в свою комнату, ту самую, что величественно нависала над головокружительным обрывом. Из огромного панорамного окна открывался вид на каменистую пропасть, а в самом центре комнаты, прямо в гладком деревянном полу, старший сын Феанаро обнаружил тяжелый железный люк с грубым кольцом. Приглядевшись, он увидел выгравированную на металле надпись смертного мира: «Для твоего врага». Тяжело дыша, Маэдрос потянул за кольцо и откинул крышку. Снизу из темного проема мгновенно дохнуло ледяным, свистящим горным ветром — люк открывался прямиком в бездну, высоко над острыми скалами у подножия обрыва. К обратной стороне железной крышки была прикреплена короткая, толстая цепь, на конце которой болтался массивный, разомкнутый стальной наруч. На самом железе наруча ровными буквами было выбито продолжение воли невидимого кукловода: «Он должен висеть тут все то время, что нет дождя. Но должен быть снят и быть в доме в снегопад или ливень. И повесь его сюда нагим». Все четверо застыли над раскрытым люком, вслушиваясь в далекий гул ветра, гуляющего в бездне под комнатой. Новая каверза всесильного нечто была изящной и безжалостной в своем извращенном чувстве юмора. Наруч был всего один — Морготу предстояло висеть над пропастью на одной руке, полностью беззащитным перед горным холодом, но кукловод милостиво велел забирать его в тепло, как только погода испортится. Моргот подошел ближе, заглянул в зияющую пустоту под полом, а затем перевел взгляд на побелевшее лицо Маэдроса. Бывший Владыка Тьмы медленно повел плечами под чистой темной рубахой, отчего английские булавки на его руке едва слышно звякнули, и на его разбитых губах снова появилась та самая горькая, циничная усмешка. — На время дождей и снега это... щедро, Майтимо, — глухо и спокойно произнес Моргот, глядя прямо в глаза своему бывшему пленнику. — Я тебе на Тангородриме таких передышек не давал. Моргот не стал ждать, пока к нему прикоснутся чужие руки. Он спокойно, с той же мертвой покорностью року расстегнул пуговицы чистой темной рубахи и сбросил ее на пол комнаты. За ней последовали плотные брюки с заклепками и грубые ботинки. Бывший Владыка Тьмы остался стоять посреди комнаты полностью нагим, и в блеклом горном свете его тело казалось высеченным из холодного мрамора, если бы не багровые побои на лице и ровный, блестящий ряд английских булавок от запястья до локтя. Он подошел к краю люка, присел и сам протянул левую руку к висящей в пустоте цепи. Маэдрос молча сделал шаг вперед. Его пальцы, исцеленные и сильные, обхватили холодную сталь наруча и со щелчком замкнули его вокруг запястья Вала, прямо над первыми булавками. Металл глухо звякнул. Маэдрос помог Морготу перелезть через край, и в следующий миг тело бывшего Владыки Ангбанда скрылось в проеме люка, повиснув над головокружительной бездной на одной руке. Ледяной горный ветер мгновенно обрушился на его нагую кожу, заставляя мышцы судорожно сжаться, но Вала лишь плотнее сомкнул разбитые губы, уставившись взглядом в далекие, залитые солнцем вершины. Маэдрос не стал закрывать люк до конца, оставив узкую щель, чтобы слышать, что происходит внизу. Правило невидимого кукловода было выполнено безукоризненно, но внутри у старшего сына Феанаро, прошедшего через ад Тангородрима, что-то окончательно надломилось. Наказывать врага в честном бою или забивать его в ярости — это было ему понятно. Но соучаствовать в утонченной, извращенной забаве скучающего нечто, оставляя поверженного тирана мерзнуть нагим над пропастью, казалось Маэдросу потерей последних крох собственного достоинства. Через несколько часов, когда солнце перевалило за полдень, а ветер в ущелье стал еще злее, Маэдрос вернулся в комнату. Он нес в руке глубокую миску с остатками горячего мяса и картофеля, приготовленных на кухне.Откинув крышку люка, он лег грудью на деревянный пол и заглянул в свистящую пустоту. Моргот висел неподвижно, его светлая кожа покрылась крупной гусиной кожей и посинела от холода, а пальцы правой руки были судорожно прижаты к телу. — На, жри, — глухо, без прежней ярости бросил Маэдрос, осторожно опуская миску на длинной бечевке прямо к свободной руке Вала. Моргот медленно приоткрыл глаза, в которых сквозь ледяную дымку промелькнуло дикое, искреннее изумление. Он неловко поймал раскачивающуюся посуду правой рукой, едва не пролив горячий бульон на свою нагую грудь, и жадно, прямо через край, принялся заталкивать в рот куски пищи, ловя пальцами ускользающее тепло. Маэдрос молча наблюдал за тем, как его извечный мучитель покорно принимает от него эту тайную подкормку, пока небо над бунгало оставалось абсолютно чистым. * * * Дожди в этих суровых северных широтах шли редко. Раз в несколько месяцев ясное горное небо внезапно, за считанные часы, затягивало тяжелыми, свинцовыми тучами, и тогда на три-четыре дня подряд буря обрушивалась на скалы. Ливень хлестал по крыше бунгало сплошными, плотными струями, заливая панорамные окна комнаты Маэдроса и превращая каменистый сад снаружи в бурлящие потоки. В такие дни, повинуясь жесткому и непреклонному закону невидимого хозяина, Маэдрос открывал железный люк и вытягивал промерзшего, нагого Вала из бездны обратно на сухой деревянный пол. Конечно, на полу в коридоре его никто не бросал — эльфийская природа нолдор, несмотря на всю былую ненависть, не позволяла им опуститься до бессмысленной и грязной жестокости. Когда в горах бушевал ливень или начинался буран, Маэдрос вытаскивал Моргота из бездны, Маглор приносил из кладовой тяжелый шерстяной плед, и Вала устраивался на мягком диване у камина. В эти редкие дни передышки тепло пламени медленно разгоняло ледяное оцепенение в его высоком, благородном теле, а горячая еда возвращала силы. В тепле дома Моргот часами отлеживался, медленно согреваясь и приходя в себя, пока буря за стенами не утихала полностью. Как только тучи рассеивались, его безжалостно вывешивали обратно над обрывом. Зима оказалась на удивление сухой и бесснежной. Снегопад за все холодные месяцы случился лишь один-единственный раз. Пушистые, тяжелые хлопья белого снега разом укутали цветущий сад бунгало и скрыли под белым саваном острые камни на дне пропасти. В те дни гейзер на дне каменного бассейна парил особенно густо, окутывая террасу плотным белым туманом. Пока тихий снегопад засыпал сад белым пухом, Маэдрос сам подхватил онемевшего от холода нагого Врага на руки и отнес туда, где в каменном бассейне бурлили горячие струи гейзера. Майтимо опустил Валу в целебное тепло, позволяя ему отмыться от скальной пыли и согреть затекшие суставы. Когда снегопад закончился, Моргот протянул руку к цепи, не сдержав тихого вздоха. Маэдрос строго следил за тем, за какую именно руку приковывать пленника к стальной цепи под люком. Память о собственных вековых мучениях на скале, о той страшной ране и уродливом физическом перекосе, который остался у него самого после Тангородрима, заставляла его действовать расчетливо и по-своему милосердно. Каждую неделю он менял руки Моргота: то защелкивал стальной наруч на правой, то аккуратно смыкал его на левой, прямо над ровным рядом английских булавок под кожей. Он не желал, чтобы тело Врага в этой новой, извращенной игре хаоса было искалечено так же, как когда-то его собственное.Моргот принимал эту заботу с той же кривой, безжизненной ухмылкой, полностью подчиняясь выверенному ритму их горного плена. * * * Дни сливались в месяцы и годы. Постепенно этот абсурдный распорядок стал для всех четверых привычной повседневностью. Страдание и милосердие, ненависть и вынужденная забота переплелись в этих стенах в один неразрывный узел, а Сильмариллы в кармане куртки Феанаро продолжали изливать свой чистый, ровный свет, словно напоминая о цене, которая была выплачена за их возвращение. Во время одного из таких тихих снегопадов, когда за панорамным окном крупные хлопья мягко ложились на цветущие кустарники сада, в гостиной бунгало горел камин. Моргот, завернутый в тяжелый шерстяной плед, сидел на диване, вытянув к огню длинные бледные ноги. Маэдрос и Маглор ушли в кладовую разбирать припасы, и в комнате воцарилась редкая, глубокая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Феанаро медленно подошел к камину, по-прежнему не снимая своей тяжелой кожаной куртки с металлическими замками, под которой у самого сердца покоились Сильмариллы. Он долго смотрел на пламя, а затем перевел свой сухой, проницательный взгляд на расслабленного Вала. — Скажи мне, Бауглир, — негромко произнес Феанаро, и в его голосе сквозь привычный металл проступило странное, почти научное любопытство мастера. — Твое тело... оно ведь соткано этой тварью по подобию эльдар. Чистое, сильное, совершенное. На нем нет тех уродливых шрамов и ожогов, которые оставили на тебе когти Торондора или мой собственный клинок в Эндорэ. Но почему играющее нами существо оставило тебе этот сор? Он указал взглядом на левую руку Моргота, которая сейчас выглядывала из-под пледа — ровный, блестящий ряд застегнутых английских булавок, продетых прямо под бледную кожу от запястья до локтя, тускло отражал отсветы каминного огня. — Оно могло вернуть тебе прежний облик Айну во всей полноте, — продолжал Феанаро, делая полшага вперед. — Могло стереть любую отметину. Но эти булавки, эти кольца в твоих ушах и бровях... Зачем всесильному нечто понадобилось прошивать твою плоть нелепым человеческим металлом и оставлять тебя в таком виде на всю вечность нашей игры? Моргот повернул к нему голову, и штанга в его затянувшейся брови едва заметно качнулась. Его разбитые когда-то губы раздвинулись в слабой, горькой ухмылке, а в темных глазах мелькнуло то самое мертвенное понимание, которое они оба обрели еще в тесной городской квартире. — Ты все еще ищешь во всем этом высший смысл, Нолдоран, — тихо, со вздохом ответил Моргот, поудобнее перехватывая ладонью свое изрешеченное предплечье. — Пытаешься найти замысел, как в Музыке Эру. А его здесь нет. Эти булавки в моем мясе — не наказание за Ангбанд и не клеймо грешника. Это просто... эстетика хаоса. Ему так по приколу, понимаешь? Ему нравится сочетание благородной эльфийской плоти и этого грубого железа. Оно видит в этом свою, извращенную красоту марионетки. Для него эти булавки — такая же деталь наряда, как твоя кожаная куртка. Это напоминание нам обоим, что наша форма больше не принадлежит нам. И пока мы это носим, оно довольно.