Игры Хаоса

Мерный, убаюкивающий треск горящих поленьев в камине оборвался в одно мгновение, словно само время внутри бунгало наткнулось на невидимую преграду. На гладкой поверхности дубового стола, прямо поверх разложенной дорожной карты, соткался плотный белый конверт. Его никто не приносил: ни хлопка двери, ни шагов на террасе не было слышно, но он просто лежал там, отливая безупречной, пугающей белизной под лучами горного солнца. Маэдрос первым подошел к столу и протянул руку. Его пальцы, сильные и целые, заметно дрожали, когда он разрывал плотную бумагу. Внутри оказался короткий листок, исписанный все теми же ровными, печатными буквами, какими была сделана записка в городской квартире. Старший сын Феанаро впился взглядом в строки, и по мере чтения его лицо, еще хранившее следы дорожной пыли, медленно принимало землистый, восковой оттенок. Листок выпал из его ослабевших пальцев, и Маглор подхватил его, пробегая глазами по тексту. Певец Средиземья задохнулся, отступая на шаг и прижимая ладонь к губам, словно его ударили в грудь. В письме было написано ясно и безжалостно: неведомое нечто желало, чтобы Маэдрос с Маглором делали друг с другом в стенах этого дома точно то же самое, что их отец на протяжении целого месяца совершал с Морготом на сером диване. В самом конце листка стоял окончательный, не подлежащий обжалованию выбор кукловода: «Я могу изменить ваши сознания так, что вы будете этого жадно желать и будете делать это как мои послушные марионетки. Или я оставлю ваше сознание нетронутым — и вы станете делать это сами, чтобы оно и оставалось таким». Моргот, сидевший у камина под шерстяным пледом, медленно повернул голову к застывшим эльдар. На его губах снова появилась та самая горькая, мертвая ухмылка, которую Феанаро выучил наизусть за тридцать ночей плена. — Я же говорил тебе, Нолдоран, — тихо, со свистом выдохнул Враг Валар, утыкаясь взглядом в пылающий огонь. — Оно... оно просто принесло новые правила. Ему стало скучно смотреть, как мы с тобой делим пошлину. Теперь эта тварь хаоса хочет увидеть, как сломаются твои безупречные, чистые мальчики. И поверь моему опыту: выбора здесь нет. Феанаро медленно подошел к столу, взял листок и в упор посмотрел на своих сыновей, чувствуя, как Сильмариллы во внутреннем кармане куртки продолжают изливать свое ровное, беспощадное тепло. Маэдрос с диким, звериным рыком перевернул тяжелый дубовый стол, и глянцевая карта вместе с проклятым листком улетела в угол комнаты. Его целые, исцеленные хаосом руки сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели, а на шее вздулись толстые жилы. Он заметался по просторной гостиной бунгало, хватая и сокрушая все, что попадалось на пути — чуждые стулья с треском разлетались о каменные стены, а кованая кочерга у камина согнулась в его пальцах, словно мягкий воск. — Будь проклято это существо! Будь проклята вся эта горная клетка! — исступленно проревел Маэдрос, и его мощный голос сорвался на хрип, отражаясь от панорамных окон, за которыми темнела бездна. — Оно вернуло мне руку, вернуло брата из тысячелетних скитаний только для того, чтобы осквернить нас?! Чтобы превратить сыновей Феанаро в похотливых животных, совокупляющихся на глазах у своего Врага?! Он резко остановился прямо посреди разгромленной комнаты, тяжело и прерывисто дыша. Его безумный, горящий взор метнулся к Маглору, который по-прежнему стоял у стены, бледный как полотно, беззвучно роняя слезы на свои пыльные сапоги. Маэдрос подошел к брату вплотную, схватил его за плечи обеими руками и сжал их так, что суставы Маглора жалобно хрустнули. — Кано, послушай меня! — яростно, захлебываясь от подступивших к горлу слез, выговорил старший брат. — Мы не отдадим ему наш разум. Тварь хочет увидеть наш позор, она хочет посмеяться над чистотой нашего рода. Но если оно сотрет наше «я», если оно перепишет наши души — мы перестанем быть собой. Мы превратимся в безвольное мясо, жаждущее этого греха с азартом кукол! Мы сделаем это сами, Кано. Своими руками, с чистым разумом, плача от отвращения и ненависти к каждому мгновению — но мы останемся Майтимо и Кано! Мы сохраним свою память, даже если эта память сожжет нас дотла! Маглор поднял на брата глаза, полные безысходной, мертвой тоски, и медленно, осторожно убрал руки Маэдроса со своих плеч. Его пальцы были ледяными, словно он только что вернулся со своего пустынного морского берега, где тысячелетиями смывал с души следы прежних клятв. — Ты прав, Майтимо, — едва слышно, почти беззвучно произнес Маглор, и его голос, когда-то заставлявший плакать весь Аман, теперь звучал как сухой шелест увядшей травы. — Если оно заберет наш разум, мы потеряем последнюю цитадель. Мы забудем, кто мы, забудем Валинор, забудем отца... и станем радоваться тому, от чего сейчас у нас выворачивает душу. Я не хочу быть счастливой марионеткой в руках этого нечто. Он повернулся и посмотрел в сторону угла, где среди обломков мебели валялся белый листок, а затем перевел взгляд на Феанаро, который застыл у камина, словно каменное изваяние, намертво вцепившись пальцами в подол своей куртки с Сильмариллами. — Мы заплатим и эту пошлину, — добавил Маглор, и на его бледных губах проступила та самая покорность року, которую они месяц назад увидели у своего извечного врага. — Сами. С чистым разумом и со слезами на лицах. Мы сохраним память, Майтимо. Даже если после этого горного приюта нам обоим останется только прыгнуть в ту бездну под твоим люком. Моргот на диване глухо вздохнул и плотнее закутался в шерстяной плед, понимая, что в этой комнате только что закончился последний бунт и началась новая, неотвратимая часть их общего кошмара. Буря иссякла так же внезапно, как и началась, оставив после себя лишь тяжелый запах озона и мокрых камней. Как только тучи рассеялись, Маэдрос молча подошел к дивану, сорвал с Моргота шерстяной плед и, не говоря ни слова, увлек его нагое, согревшееся у камина тело обратно к железному люку. Стальной наруч со щелчком сомкнулся на запястье Вала, и Враг Валар безмолвно исчез в свистящей пустоте обрыва, снова повиснув над бездной на одной руке. Железная крышка с глухим стуком опустилась, отрезая комнату от внешнего мира. Закончив с этим, братья переглянулись. Время, отпущенное невидимым кукловодом на размышления, истекло. Маэдрос и Маглор медленно прошли вглубь бунгало и скрылись за дверью комнаты младшего из братьев. Феанаро не смог оставаться внутри дома. Чудовищная правда о том, что его собственные сыновья сейчас вынуждены осквернять друг друга ради сохранения своего разума, выжгла в его душе последние крохи королевского величия. Сгорая от дикого, беспомощного отчаяния, создатель Сильмариллов сбежал в самый дальний, дикий угол заснеженного сада. Он метался среди раскидистых деревьев, словно безумный, тяжело дыша и с размаху пиная тяжелые горные камни носками своих окованных железом ботинок. Ладонь его намертво застыла в кармане кожаной куртки, сжимая завернутые в ткань камни Амана, но их священное, чистое тепло больше не приносило ему утешения — оно лишь подчеркивало бездонность их общего падения. В комнате Маглора царил полумрак. Братья сделали свой первый шаг, преодолевая леденящий ужас и тяжелое оцепенение. Маэдрос и Маглор двигались медленно, словно каждое действие требовало от них преодоления невидимой, вязкой преграды. В полумраке комнаты, куда сквозь плотные шторы едва проникал блеклый горный свет, они освободились от грубых курток и тяжелых ботинок, оставшись друг перед другом в полной, беззащитной обнаженности. Первый шаг сделал Маэдрос. Его исцеленные, сильные руки, которые еще утром сжимались в яростные кулаки, теперь осторожно легли на бледные плечи брата. Это не было грубым насилием, как в первую ночь их отца с Морготом; память об их общей вековой скорби и братской любви трансформировала навязанный ритуал в утонченное, до боли бережное действо. Их сердца обливались кровью, а разум кричал от противоестественности происходящего, но когда исцеленные, сильные руки Маэдроса коснулись бледной, утонченной кожи брата, случилось то, чего они оба боялись сильнее всего. Чудовищная сила хаоса не стала разжигать в них тот позорный, липкий и насильственный жар, которым она когда-то ломала Феанаро. Оставленный им чистый разум зафиксировал совершенно иное: эти первые прикосновения были объективно приятны. Сами законы их безупречных, сотворенных по подобию эльдар тел взяли верх в этой тишине, отвечая на ласку не чужеродной магией, а подлинным, мягким физическим теплом. Им было просто хорошо друг с другом в этих зловещих стенах. И это чистое, естественное удовольствие плоти, расцветающее на фоне кровоточащих от горя сердец, стало для сыновей Феанаро самым изощренным крушением, которое только могло придумать всесильное нечто. Когда Маэдрос привлек Маглора к себе, их кожа соприкоснулась, и по телу обоих прокатилась волна подлинного, мягкого тепла. Маглор судорожно вздохнул, утыкаясь лицом в шею брата, и его длинные темные волосы рассыпались по широкой груди старшего. Их сердца бешено колотились, обливаясь кровью от осознания чудовищности происходящего, но плоть жила своей собственной, автономной жизнью. Каждое прикосновение пальцев Маэдроса к тонкой талии и бедрам брата отзывалось чистой, естественной истомой. Они опустились на широкую постель. Маэдрос действовал плавно, без спешки, давая телу Маглора привыкнуть и раскрыться, как когда-то советовал искушенный в страданиях Вала. И когда их тела окончательно слились в едином мерном ритме, разум братьев зафиксировал самую страшную правду: им не было больно, им не было противно физически. Это было объективно, глубоко хорошо. Мягкие, скользящие движения приносили утонченное физическое наслаждение, лишенное уличной грязи или химического жара, и этот чистый восторг плоти, расцветающий посреди абсолютного душевного краха, заставлял Маглора беззвучно плакать, закусывая губы, пока Маэдрос крепко прижимал его к себе, разделяя этот безупречный позор до самого конца. Они лежали в звенящей тишине комнаты, тяжело дыша, пока первый экстаз плоти медленно остывал, оставляя после себя лишь липкое, удушливое осознание содеянного. Маглор по-прежнему не открывал глаз, и тяжелые слезы продолжали катиться по его бледным вискам, теряясь в спутанных темных волосах. Маэдрос медленно отстранился, его сильное тело, возвращенное хаосом к безупречной полноте, покрывала мелкая испарина. В этот краткий миг передышки в сознании обоих с новой, безжалостной силой вспыхнули ровные печатные строки из оставленного на столе письма. В воле невидимого кукловода не было места недосказанности. Буквы жгли разум: «делать друг с другом». Это означало, что у навязанного ритуала есть и вторая, зеркальная половина. Пошлина не была выплачена полностью, пока они не поменяются ролями, пока каждый из них не изведает до конца обе стороны этого утонченного осквернения. Оставить все как есть, малодушно остановиться на половине пути — означало нарушить правила всесильного нечто и отдать свое «я» под безжалостный щелчок пальцев, превращающий их в бездумных, лапающих друг друга марионеток. Маглор разомкнул искусанные, припухшие губы и глухо, прерывисто вздохнул. Он перевернулся на спину, глядя на брата мертвым, но абсолютно чистым, ясным взором эльфа, принявшего свой рок. — Твоя очередь, Майтимо, — едва слышно прошептал младший брат, и его пальцы судорожно вцепились в край простыни, сминая ткань. — Делать друг с другом... Мы должны закончить это сами. До конца. Маэдрос молча закрыл глаза, сглатывая подступившую к горлу горькую слюну. Его сердце снова облилось кровью от этой неизбежности, но он покорно опустился обратно на простыни, отдавая свое тело во власть брата. И всё началось заново, по тому же извращенному, безупречному сценарию хаоса. Теперь уже ладони Маглора, утонченные и чуткие ладони музыканта, скользили по крепким плечам и бедрам старшего, повторяя недавние движения с той же пугающей, бережной плавностью. И снова их чистый, нетронутый разум зафиксировал ту же самую, самую страшную каверзу: физически им было хорошо. Плотный, скользящий контакт нагой кожи отзывался в их эльдарских телах мягкой, неодолимой волной удовольствия, заставляя Маэдроса судорожно выдыхать в темноту комнаты, пока Маглор медленно и плавно принимал его в свои руки, выжигая остатки их вековой гордости до самого основания. Когда первые лучи бледного горного солнца пробились сквозь щели плотных штор, окрасив разгромленную постель в серые тона, все закончилось. Навязанное, но объективно прекрасное тепло плоти окончательно утихло, оставив после себя лишь леденящую, звенящую пустоту. Маэдрос и Маглор лежали рядом, уставившись невидящими взглядами в дощатый потолок комнаты, и между ними не было прежней близости — только общая, разделенная на двоих бездна. Прошло около часа, прежде чем Маэдрос заставил себя шевельнуться. Его тело, сильное и исцеленное, больше не дрожало, но в каждом движении чувствовалась тяжелая, мертвая усталость. Он повернул голову к брату. — Разум на месте, Кано, — глухо, почти безжизненно произнес Маэдрос. — Я помню всё. Каждую секунду. Каждое твоё прикосновение. Оно... оно не тронуло наши мысли. Мы победили в этом раунде. Маглор тихо, хрипло рассмеялся, и этот звук был похож на хруст сухого льда. Он не повернулся к брату, продолжая смотреть в потолок, а его пальцы, измученные этой бесконечной ночью, вяло поскребли по простыни. — Победили? — эхом отозвался младший, и на его бледных губах змеилась та самая горькая, мертвая ухмылка, которую они раньше видели у Моргота. — Да, Майтимо. Мы победили. Наш разум чист, и теперь мы до конца наших дней будем помнить, как безупречно, как сладостно нам было в постели друг с другом. Тварь хаоса оставила нам память только для того, чтобы этот восторг плоти вечно выжигал нас изнутри. Это не победа. Это пошлина, которую мы теперь станем платить до тех пор, пока нашему хозяину не надоест это зрелище. Маэдрос ничего не ответил. Он медленно поднялся, сел на край кровати и закрыл лицо руками, чувствуя, как за дверью комнаты, в дальнем углу сада, Феанаро продолжает отчаянно пинать камни, не в силах вернуться в дом к своим оскверненным детям. Они одевались в полном, звенящем молчании, стараясь не встречаться взглядами. Грубая одежда смертного мира, выбранная накануне из шкафа — плотные черные джинсы, тяжелые кожаные куртки с металлическими замками, — теперь казалась единственной защитой, броней, способной скрыть их оскверненную, но все еще хранящую живое тепло плоть. Маэдрос затянул кованый ремень на поясе, а Маглор медленно, механически зашнуровал свои окованные железом ботинки. Дверь комнаты Маглора отворилась с тихим, сухим щелчком. Братья вышли в просторный коридор бунгало, шагая ровно и тяжело, словно за ночь их ноги налились свинцом. В их осанке больше не было того безумного гнева, что бушевал вчера после прочтения письма, но исчезла и былая эльфийская хрупкость. Это были двое сломленных, но выживших воинов, которые приняли правила чужого хаоса и выкупили право оставаться собой. На кухне, залитой безжалостным, ярким утренним светом, их уже ждал Феанаро. Он сидел у стола, все так же не снимая своей тяжелой куртки. Его руки, лежавшие на коленях, крепко сжимали завернутые в плотную ткань Сильмариллы, но создатель камней даже не поднял глаз, когда сыновья вошли. Он слышал их тяжелые шаги, чувствовал их присутствие, но дикий стыд и отчаяние, согнавшие его ночью в дальний угол сада, теперь сковали его горло ледяным обручем. Он не смел посмотреть в лица своих детей, зная, какую именно пошлину им пришлось выплатить вслед за ним. Маэдрос прошел мимо отца к плите, чтобы набрать воды, а Маглор остановился у панорамного окна, глядя на залитые солнцем горные вершины. Ни один из них не проронил ни слова. Рассвет нового дня в этой горной клетке начался в абсолютной тишине, где каждый из троих нолдор до конца осознавал, что их разум чист, память нетронута, а игра всесильного нечто только начинает разворачиваться на полную мощь. Феанаро медленно поднял голову, и его стеклянный, выжженный взор наконец остановился на сыновьях. Пальцы его судорожно сжались на свертке с Сильмариллами, но голос, когда он заговорил, прозвучал пугающе тихо и ровно. — Вы... сохранили себя? — спросил Феанаро, и в этом коротком вопросе проступила вся глубина отцовского отчаяния, смешанного с ледяным страхом перед ответом. Маглор не повернулся от окна, продолжая смотреть на залитые безжалостным солнцем горные вершины, но его бледные губы тронула слабая, мертвая усмешка. — Да, отец, — негромко произнес младший сын, и его пальцы вяло коснулись холодного стекла. — Наш разум чист. Мы помним всё. И это худшее, что могло с нами случиться. Самое страшное в том, что это не было ужасно физически. Ужас был не в самом действии. Настоящий кошмар крылся в нашем собственном осознании неправильности происходящего на фоне того, как безупречно и сладостно отзывались наши тела. Феанаро выслушал это признание в полном, каменеющем молчании. В его сознании, словно ядовитый туман, мгновенно всплыли циничные, пророческие слова Черного Врага, произнесенные еще там, на сером диване. — Для хаоса не существует правил, — глухо выговорил Феанаро, и этот вывод, позаимствованный у его злейшего врага, окончательно подвел черту под их прошлой жизнью. — Бауглир был прав с самого начала. Это не праведный Эру и не Валар. Невидимое нечто не наказывает нас за грехи и не судит по законам чести. Оно просто играет, переплавляя нашу природу под свои извращенные вкусы. Оно заставило нас принять этот позор, превратив его в удовольствие, чтобы сломать саму суть того, кем мы были в Арде. Маэдрос, стоявший у плиты, молча сжал зубы, слушая эти слова, а из глубины коридора, из-за закрытой двери его комнаты, донесся едва слышный, глухой стук цепи под железным люком — висящий над бездной Моргот словно напоминал о том, что их общая пошлина в этой горной клетке еще далеко не исчерпана. Маэдрос молча прошел в свою комнату и с сухим металлическим скрежетом откинул тяжелую крышку люка. Ледяной горный ветер тут же вырвался из бездны, заставив шторы на панорамном окне затрепетать. Старший сын Феанаро лег грудью на деревянный пол и заглянул в свистящую пустоту обрыва. Моргот висел неподвижно, его кожа посинела от утреннего холода, а погнутая штанга в разбитой брови тускло поблескивала на солнце. Маэдрос осторожно, на длинной бечевке спустил в проем глубокую миску с остатками горячего утреннего мяса и картофеля. Вала медленно приоткрыл глаза, поймал раскачивающуюся посуду свободной правой рукой и принялся жадно, через край глотать пищу, согревая измученное тело. Расправившись с едой, Моргот не стал сразу возвращать миску. Он крепче обхватил пальцами край стального наруча, удерживающего его над пропастью, и поднял мутный, тяжелый взгляд на Маэдроса. Его разбитые губы раздвинулись в слабой, клокочущей усмешке. — Твой отец... — хрипло, со свистом выдохнул Вала, и ветер мгновенно унес часть его слов в ущелье. — То, что происходило между нами в той городской квартире... это тоже не было только болью, Майтимо. Для нас обоих. Оно... это всесильное нечто... оно дарит боль и сладость так же хаотично, как меняется погода в этих горах. Просто из каприза. Без всякой логики. Моргот сделал паузу, с трудом переводя дыхание, пока ледяной поток обдувал его нагую грудь. — Если бы оно было одномерным, чистым злом, его было бы легко ненавидеть, — тише, но с леденящей отчетливостью добавил Враг Валар. — Против него можно было бы бунтовать, сжав зубы. А так... оно заставляет твое собственное тело предавать твой разум, растворяя кошмар в удовольствии. И ты больше не можешь оставаться праведным мучеником. Ты просто становишься его довольной игрушкой. Маэдрос молча выслушал это признание, чувствуя, как внутри все каменеет от абсолютного, зеркального совпадения со словами Маглора. Он резким движением вытянул пустую миску за бечевку обратно и с грохотом захлопнул железную крышку люка, отрезая комнату от бездны и оставляя поверженного тирана наедине с ветром. Маэдрос вернулся на кухню, где Феанаро и Маглор по-прежнему сидели в неизменных, застывших позах. Он с глухим стуком поставил пустую миску в раковину и повернулся к ним. Его целые, исцеленные хаосом руки уперлись в край столешницы, а на бледном лице, овеянном холодным ветром из люка, отразилась тяжелая, каменеющая решимость. — Моргот заговорил там, в бездне, — глухо произнес Маэдрос, переводя взгляд с отца на брата. — Он сказал, что тварь дарит страдание и сладость так же хаотично, как меняется погода за нашим окном. Из чистого каприза. Он сказал, что если бы оно было одномерным, чистым злом, его было бы легко ненавидеть и против него можно было бы бунтовать. А так оно заставляет саму плоть предавать разум. Феанаро не шелохнулся, лишь пальцы его еще крепче сжали плотную ткань, укрывающую Сильмариллы. Вся его прошлая философия бунта теперь окончательно рассыпалась перед этой сухой реальностью хаоса. Маглор медленно отошел от панорамного окна, и его шаги по деревянному полу бунгало прозвучали пугающе мягко. Он поднял на брата свои темные глаза, в которых вековая тоска теперь смешалась с мертвой, окончательной умудренностью этой ночи. — Значит, Черный Враг познал ту же бездну, что и мы, — тихо, со звенящей пустотой в голосе сказал Маглор. — Это подтверждает худшее, Майтимо. Тварь хаоса не пытается нас переделать или наказать. Ей просто нравится сам узор. Ей нравится видеть, как величайший мастер, праведные воины и темный тиран одинаково слепо и покорно подчиняются законам своей плоти. Моргот прав — чистому злу можно противостоять, сжав зубы и умерев на скале. Но как противостоять тому, что берет твою руку, делает тебе хорошо, а твое сердце в этот момент исходит кровью? Мы не сможем ненавидеть это существо, потому что оно лишило нас самой чистоты нашей ненависти. Нам остается только жить внутри этой игры... и ждать, какой наряд или какую роль оно выберет для нас завтра. Этот вечер они провели в безмолвии, которое больше не прерывалось ни вспышками гнева, ни попытками объясниться. Маэдрос вернулся в гостиную, медленно и тяжело поднял перевернутый утром дубовый стол и вернул его на прежнее место посреди комнаты, аккуратно расправив на нем помятую дорожную карту чужого мира. Маглор устроился на подоконнике у панорамного окна, обхватив колени руками и уставившись в густеющую ночную темноту, где над обрывом свистел холодный горный ветер. Его губы изредка беззвучно шевелились, но он больше не пел — музыка окончательно покинула его душу. Феанаро так и остался сидеть в своем кресле у камина. Поленья давно прогорели, превратившись в серый, безжизненный пепел, но он не стал разводить огонь заново. Его ладонь по-прежнему покоилась во внутреннем кармане тяжелой кожаной куртки, сжимая завернутые в ткань Сильмариллы, но их священное пламя больше не казалось ему центром вселенной. Оно было лишь одним из призов, небрежно брошенных всесильной тварью хаоса. Они просто сидели в темноте бунгало, слушая далекий, мерный гул ущелья, и каждый из троих нолдор до конца осознавал, что прежняя Арда, с ее законами чести, клятвами и праведной ненавистью к Морготу, осталась бесконечно далеко. Теперь они были частью единого, хаотичного узора, где палачи и жертвы делили один воздух, одну еду и один позор, послушно дожидаясь, когда невидимый кукловод решит сделать следующий щелчок своими всемогущими пальцами.