Игры Хаоса

На следующее утро, когда блеклый рассвет едва коснулся вершин северных хребтов, Феанаро вернулся в свою комнату. На ровной поверхности деревянной тумбы, прямо поверх брошенных накануне эльдарских перстней, лежал уже знакомый плотный белый листок, исписанный ровными, печатными буквами. Его снова никто не приносил, но он ждал создателя Сильмариллов, источая едва уловимый запах свежих чернил чужого мира. Феанаро подошел ближе и взял бумагу. Строки воли невидимого хозяина квартиры и бунгало впились в его разум безжалостно и прямо:«Делай новые Камни. У тебя получится. Я снимаю лимит сил твоего духа. Теперь ты не иссякнешь, создав всего три». Нолдоран застыл посреди комнаты, и листок в его пальцах, одетых в тяжелую кожаную куртку, едва заметно задрожал. Самая страшная, незыблемая истина его прежней жизни в Амане — то, что величайшее творение можно создать лишь однажды, отдав ему всю полноту своего внутреннего огня без остатка — была стерта одним небрежным предложением всесильного нечто. Лимит его духа, установленный когда-то предвечными законами Эру, был просто снят, словно замок с дверей кладовой. В ту же секунду Феанаро ощутил, как глубоко внутри его возрожденного тела, прямо в средоточии фэа, зашевелилась, расправляя крылья, колоссальная, первозданная мощь. Это был не навязанный ночной жар похоти, а чистый, неиссякаемый поток созидательной энергии, бьющий изголодавшимся ключом. Он действительно мог ковать новые Камни. Мог штамповать их десятками, сотнями, заливая эту горную клетку безупречным сиянием, которое больше никогда не потребует его гибели. Величайший триумф и сокровенная мечта его мастерства были швырнуты ему под ноги как очередное, щедрое поощрение за покорность. Он медленно вышел в гостиную, держа листок перед собой. Маэдрос и Маглор, сидевшие у холодного камина, подняли на него свои уставшие, умудренные позором взгляды. — Оно... оно приказало мне ковать новые Сильмариллы, — глухо произнес Феанаро, и в его тихом голосе обреченность впервые смешалась с пугающим, безумным азартом творца, перед которым распахнули бездонные врата всемогущества. — И оно убрало предел моей фэа. Я могу создавать их без конца. Маэдрос медленно поднялся со своего места, и его целые, сильные руки бессильно опустились вдоль тела. На его бледном лице проступила леденящая, окончательная улыбка. — Ну конечно, — тихо, со звенящим выжженным смехом отозвался старший сын, бросая взгляд в сторону комнаты, где под люком свистел ветер бездны. — Зачем хаосу всего три камня? Ему скучно. Теперь эта тварь хочет увидеть, как величайший мастер Валинора превратится в покорного ремесленника, штампующего священный свет Древ ради секундной забавы того, что нами играет. В ту же секунду белый листок в руке Феанаро слабо дернулся, и на чистом поле под печатными строками прямо на глазах у троих нолдор начали проступать новые буквы. Чернила проступали сквозь бумагу бесшумно и плавно, словно капли темной воды, впитывающиеся в сухую ткань. Маэдрос и Маглор подались вперед, не мигая глядя на то, как невидимое перо всесильного нечто выводит новые слова, мгновенно реагируя на горькие слова старшего сына. «Не хочешь — не делай, — гласила новая надпись, и в этих ровных печатных знаках отчетливо сквозило леденящее, абсолютное безразличие твари хаоса к их гордости. — Мне они не надо. Надо тебе, чтоб испытать радость творения. Столько раз, сколько захочешь сам». Феанаро застыл, перечитывая эти строки, а колоссальный, неиссякаемый поток созидательного огня внутри его груди продолжал биться и клокотать, требуя выхода. Новая каверза кукловода оказалась тоньше и страшнее любого прямого принуждения. Оно не собиралось делать из него ремесленника из-под палки. Оно просто распахнуло перед величайшим мастером Амана врата абсолютной творческой свободы, о которой тот не смел и мечтать, и оставило выбор за ним. Кукловод прекрасно понимал, что этот внутренний огонь, лишенный лимитов и преград, начнет выжигать Феанаро изнутри, требуя выплеснуть его в металл и камень, и устоять перед подлинным, чистым искушением собственного мастерства будет почти невозможно. Моргот из своей бездны под железным люком в комнате Маэдроса глухо и натужно закашлялся, и этот звук, донесшийся сквозь щели в полу, заставил всех троих вздрогнуть. Маглор медленно опустил голову, глядя на свои ладони, и на его бледных губах снова появилась та самая горькая, умудренная позором улыбка, которую они разделили этой ночью. — Оно бьет в самую суть, отец, — тихо, со звенящей пустотой в голосе произнес младший сын. — Оно не заставляет тебя. Оно просто дает тебе то, ради чего ты готов был погубить весь наш род в Арде. И теперь ты сам, добровольно, будешь сгорать от желания ковать эти Камни, зная, что каждая новая вспышка света в этой гостиной — лишь подтверждение того, как безупречно эта тварь знает каждую струну в твоей душе. Феанаро не стал спорить со строками на белой бумаге. Невидимое нечто знало о нем ту истину, которую сам создатель Сильмариллов не решился бы облечь в слова перед своими сломленными сыновьями. Он и правда хотел. Глубоко внутри, под слоями вековой ярости, королевской гордости и свежего позора, горел первобытный, неутолимый голод мастера, который всю свою жизнь тосковал по утерянному пламени созидания. Возможность вновь пережить тот миг, когда под его пальцами рождается чистый, неискаженный свет, и испытывать эту божественную радость творения столько раз, сколько он захочет сам, перевешивала любой ужас их горной клетки. Он делал Камни. В просторном каменном погребе бунгало, среди ровных рядов консервных банок и ящиков с припасами, обнаружились все необходимые инструменты — чуждые, невероятно точные, не требующие долгих часов грубого труда плавильни. Феанаро проводил там дни напролет, полностью погружаясь в работу, пока Маэдрос и Маглор медленно обживали просторные комнаты дома, ведя свой мерный, тихий быт под свист горного ветра. Один за другим на свет появлялись новые самоцветы. Они рождались из неиссякаемого потока его фэа, лишенного прежних преград, и каждый новый кристалл сиял так же безупречно, как и те три первозданных, что по-прежнему покоились в кармане его кожаной куртки. И каждый раз, когда грани нового Камня вспыхивали первозданным пламенем, не обжигая его рук, Феанаро ощущал подлинный, чистый восторг творца. Это было глубоко, объективно прекрасно — точно так же, как физическое удовольствие его сыновей в полумраке спальни. Каждый вечер Феанаро поднимался из погреба в гостиную и выкладывал новые сокровища на дубовый стол, прямо поверх дорожной карты смертного мира. Скоро их стало десять, затем двадцать, затем целая россыпь, заливавшая деревянные стены бунгало мягким, радужным сиянием Древ. Моргот, которого на время бурь и ливней по-прежнему забирали в дом и укладывали у камина, кутая в шерстяной плед, лениво приоткрывал свои мутные глаза, косясь на этот сияющий ворох. На его обветренных губах неизменно змеилась кривая, горькая ухмылка. Он смотрел на Феанаро, чьи пальцы бережно перебирали новые Камни, и английские булавки на левом предплечье Вала тускло поблескивали в этом священном, наводнившем комнату свете. Вся их прошлая война за Сильмариллы здесь окончательно превратилась в фарс. * * * Маэдрос и Маглор продолжали нести ту самую повинность, которую никто не отменял. Воля невидимого хозяина бунгало, однажды изложенная в белом письме, оставалась незыблемым, вечным законом этого горного приюта. Время от времени, когда тишина в доме становилась особенно густой, а воздух за панорамными окнами застывал, братья без слов поднимались со своих мест и уходили за дверь комнаты Маглора, оставляя Феанаро наедине с его плавильнями и камнями. Этот ритуал, как и предрекал из своей бездны Моргот, превратился в регулярную, неотвратимую пошлину. Каждый раз они менялись ролями, зеркально повторяя движения друг друга, и каждый раз их чистый, нетронутый разум с прежней ясностью фиксировал пугающую истину: их эльдарские тела отзывались на эту близость с безупречной, мягкой сладостью. Физическое удовольствие расцветало в полумраке спальни с пугающим совершенством. Они принимали этот позор сами, с открытыми глазами, без единого щелчка чужих пальцев, выплачивая хаосу долг за свое исцеление и право помнить, кто они такие. Когда все заканчивалось, Маэдрос возвращался в свою комнату и с привычным металлическим скрежетом открывал тяжелый железный люк в полу. Ледяной горный ветер врывался в дом, и старший сын Феанаро бережно, но твердо вытягивал нагого, посиневшего от холода Моргота обратно на сухие доски. По заведенному распорядку Маэдрос менял руку на стальной цепи: если прошлую неделю Вала висел над бездной за левую руку, прямо над ровным рядом английских булавок, то теперь наруч со щелчком смыкался на правой. В дожди и снегопады Моргота по-прежнему бережно укутывали в плед и усаживали у камина, а Майтимо приносил ему горячую еду. Феанаро же почти не выходил из своего погреба, одержимый неиссякаемым огнем созидания. На дубовом столе в гостиной, прямо поверх дорожной карты, уже лежали десятки, сотни новых Сильмариллов. Их безупречные грани заливали комнату мягким, радужным сиянием, которое смешивалось с отсветами каминного пламени. Иногда по вечерам все четверо собирались в гостиной. Нагим, завернутым в шерстяной плед, на сером диване сидел Черный Враг, чье избитое лицо уже полностью зажило, вернув прежнюю строгую грацию Амана. Напротив расположились Маэдрос и Маглор в своих тяжелых кожаных куртках смертного мира, хранящих память о недавней ночи. А Феанаро бережно перебирал пальцами светящийся ворох драгоценностей, который рос с каждым днем. Они жили в этом абсурдном равновесии, надежно запертые в идеальном, утонченном цикле из боли, позора, милосердия и чистой радости творения, который всесильная тварь хаоса сплела для своего развлечения. * * * Это новое чудо, рожденное из каприза всесильного нечто, вошло в их жизнь без предупреждения, сразу после очередной изнуряющей ночи в полумраке спальни. Когда Маэдрос и Маглор, тяжело дыша, разомкнули объятия и сели на измятой постели, они ощутили странную, непривычную тяжесть в лопатках. В следующее мгновение прямо из их бледной эльдарской кожи, прорывая ткань чуждых футболок, с сухим шорохом развернулись огромные, мощные крылья, покрытые плотным, иссиня-черным пером, отливающим сталью в рассветных сумерках. Оказалось, что у их позорной провинности теперь есть ошеломляющая, пугающая награда. Каждый раз после того, как они были вместе, чудовищная сила на три часа даровала им крылья. На это короткое время они становились крылатыми владыками воздуха, способными покинуть пределы каменной террасы. Маэдрос первым распахнул панорамное окно своей комнаты и без колебаний шагнул прямо в раскрытую крышку железного люка, под которым свистела бездна. Но вместо падения на острые камни его новые черные крылья с мощным свистом рассекли горный воздух. Одним взмахом он взмыл высоко вверх, в чистое, ледяное небо, чувствуя, как ветер бьет в лицо, а исцеленное тело наполняется безумным, первозданным восторгом полета. Следом за ним из окна вылетел Маглор, и двое братьев принялись кружить над заснеженными хребтами, проносясь над ущельями и взмывая к самым облакам. Это было объективно, невероятно прекрасно. Сила хаоса снова смешала кошмар душевного краха с абсолютным, божественным блаженством. Полет дарил им такое острое ощущение свободы, какого они не знали за все тысячелетия своей жизни в Эндорэ. Но ровно через три часа, где бы они ни находились, перья начинали таять в воздухе, заставляя братьев поспешно возвращаться на каменную террасу бунгало, пока крылья окончательно не исчезали под кожей, возвращая их в сухую реальность горного плена. Моргот, висящий на своей цепи под люком в те дни, когда не было дождей, провожал летящих братьев долгим, тяжелым взглядом своего единственного уцелевшего глаза. Когда Маэдрос, шумно дыша, опускался обратно в комнату и протягивал руку, чтобы сменить наруч на его запястье, Вала лишь криво, понимающе усмехался, сплевывая застрявшую в зубах скальную пыль. — Красиво летите, Майтимо, — прохрипел Моргот, когда сталь наруча со щелчком сомкнулась на его правой руке. — Вкусное поощрение, правда? Тварь хаоса знает, как подсластить свои ниточки. Теперь ты ждешь каждую новую ночь с братом не только ради позора, но и ради этих трех часов в небе. Вас приручают, нолдо. Медленно и со вкусом. Маэдрос ничего не ответил, лишь молча захлопнул крышку люка, но в глубине его чистых, нетронутых глаз промелькнул леденящий ужас от осознания того, что Черный Враг снова оказался абсолютно прав. * * * Феанаро поднялся из своего погреба глубокой ночью, когда весь дом был погружен в звенящую, давящую тишину. В руках он нес очередную горсть только что выкованных Сильмариллов, чье первозданное сияние мягко озаряло бревенчатые стены прихожей. Он собирался выложить их на дубовый стол к остальным двум сотням Камней, но замер на пороге гостиной. Огромное панорамное окно было распахнуто настежь, и в комнату врывался ледяной, свистящий ветер с обрыва. На краю дивана у камина сидели Маэдрос и Маглор. Они еще не успели натянуть свои тяжелые кожаные куртки, и прямо из их нагих плеч со слабым, шуршащим звуком опадали и таяли в воздухе огромные, иссиня-черные перья. Три часа их безумного, упоительного полета над заснеженными хребтами только что истекли, и последние стальные волокна уходили обратно под бледную эльдарскую кожу. Создатель Камней застыл, глядя на то, как исчезают остатки этого немыслимого чуда. Священный свет новых Сильмариллов в его ладонях отражался в уставших, умудренных позором глазах его детей. — Вы летали, — глухо, мертвым голосом произнес Феанаро, и этот звук заставил Маэдроса медленно поднять голову. — Да, отец, — тихо ответил старший сын, и на его бледных губах проступила та самая леденящая, окончательная улыбка, которую они теперь делили на двоих. — Мы летали. Высоко над ущельями, туда, где облака цепляются за скалы. Это было так прекрасно, что в черном небе Эа у меня на мгновение перехватило дыхание от восторга. Маглор поднялся с дивана, натягивая чистую темную рубаху смертного мира, и его спутанные волосы закрыли лицо от радужного сияния отцовских камней. — Это его новое поощрение, — со звенящей, сухой тоской в голосе добавил младший. — За то, что мы сделали этой ночью в моей спальне. За каждую слезу и за каждый вздох. Тварь хаоса платит нам крыльями за наш чистый разум. И самое жуткое, отец... когда мы мчались над бездной, я поймал себя на мысли, что хочу, чтобы следующая ночь наступила быстрее. Просто ради этих трех часов свободы в небе. Феанаро молча прошел к столу и медленно, с тихим стуком высыпал новые Сильмариллы в общую кучу. Мягкий свет сотен безупречных граней залил разгромленную гостиную, но создатель сокровищ больше не смотрел на них. — Оно приручает вас, как приручило и меня, — негромко, не разжимая губ, выговорил Феанаро, уставившись в серый пепел остывшего камина. — Оно дает моему духу ковать без предела, а вам дает небо, превращая наш душевный крах в источник божественного блаженства. Мы больше не праведные бунтари и не мученики Намо. Мы куклы, которые с каждым днем всё охотнее пляшут на этих ниточках, потому что хаос сделал наш позор объективно прекрасным. В этот момент из-под деревянного пола, сквозь щели закрытого железного люка в комнате Маэдроса, снова донесся глухой, натужный кашель Моргота, висящего над пропастью на своей цепи. Бывший Владыка Тьмы словно безмолвно подтверждал эту страшную, окончательную истину их горного плена. * * * Прошло еще несколько недель, и когда последние следы единственного зимнего снегопада окончательно сошли с каменистых дорожек сада, в гостиной бунгало снова наступила та самая звенящая, липкая тишина. На гладкой деревянной поверхности дубового стола, прямо поверх сияющего вороха новых Сильмариллов, соткался очередной плотный белый конверт. Он лежал среди сотен безупречных, излучающих первозданный свет граней, отливая пугающей, безупречной белизной. Все трое нолдор замерли у стола. Маэдрос и Маглор, еще хранившие в лопатках живое, ноющее тепло ушедших под кожу черных крыльев, медленно протянули руки. Они коснулись плотной бумаги одновременно, и по их телу прокатилась волна первобытного, леденящего ужаса. После всего, что они уже перенесли на сером диване и в полумраке спальни, каждый новый знак от невидимого кукловода ожидался как очередное извращенное осквернение их рода. Маэдрос рванул край конверта исцеленными, сильными пальцами и развернул листок. Братья и Феанаро впились взглядами в строки, готовые к худшему, но текст, выведенный все теми же ровными, печатными буквами, заставил их дыхание перехватить от крайнего изумления. В письме было написано лишь:«Не слишком ли много сияния для одного скромного дома? Развесьте их в небе, крылатые. Звездной россыпью». Феанаро медленно перевел взгляд с листка на огромную кучу драгоценных Камней, скопившуюся на столе. Священный свет двух Древ, который в прежней Арде был причиной резни в Альквалондэ, сожжения кораблей и тысячелетней безнадежной войны, здесь, по капризу всесильного нечто, должен был стать простым украшением для ночного неба над этими безымянными горами. Хозяин игры не требовал от них новых жертв — он просто давал обладателям черных крыльев новое, грандиозное задание для их следующего трехчасового полета. Феанаро смотрел на ровные печатные строки, и на его бледном лице впервые за всё время плена появилась подлинная, хищная и безумная улыбка творца. Эта идея не просто вернула ему прежний азарт — она попала в самую сокровенную, глубокую струну его фэа. Тварь хаоса предложила ему то, что когда-то сотворила сама Варда Элентари, наполнив купол Арды сиянием изначальных роспруд. Но Элберет создавала звезды из серебряной росы Телпериона, а Феанаро теперь мог сотворить собственный небосвод из сотен безупречных, неиссякаемых Сильмариллов, рожденных его собственным пламенем. Ему безумно понравился этот каприз кукловода. — Берите их, — глухо, но с лихорадочным блеском в глазах произнес Феанаро, сгребая ладонями со стола пригоршни сияющих драгоценностей и засыпая их в глубокие кожаные рюкзаки сыновей. — Зажгите это небо так, чтобы Валар в своем благословенном Амане ослепли от зависти, если они еще способны нас видеть. Когда наступила ночь, и душный воздух спальни в очередной раз оплатил их крылатую свободу, Маэдрос и Маглор вышли на каменную террасу бунгало. Прямо из их нагих плеч с сухим, мощным шелестом развернулись огромные иссиня-черные крылья. Застегнув на груди тяжелые ремни рюкзаков, доверху набитых светящимися кристаллами, братья одновременно оттолкнулись от края обрыва и с глухим свистом взмыли в кромешную тьму горного неба. Как крылатые вешали звезды — это было величественное и жуткое зрелище, лишенное всякой магии, но полное чистого, физического всемогущества хаоса. Маэдрос и Маглор не читали заклинаний. Они мчались на огромной скорости сквозь ледяной ветер, взмывая к самым верхним, разреженным слоям атмосферы, где горные хребты внизу казались лишь блеклыми тенями. Маэдрос закладывал крутой вираж, на ходу запуская руку в рюкзак, доставал Сильмарилл и с силой, выверенным движением воина швырял его вверх, в черноту пространства. В ту же секунду всесильная воля невидимого нечто подхватывала летящий камень. Кристалл не падал обратно — он намертво застывал в заданной точке небосвода, вспыхивая ослепительным, первозданным радужным пламенем. Следом за братом шел Маглор: он парил на распахнутых крыльях, точно удерживая равновесие в воздушных потоках, и аккуратно, одну за другой, выпускал из пальцев светящиеся искры, выстраивая из них новые, неведомые Арде созвездия. Они работали плавно и методично, выплескивая в этот полет весь свой ночной позор, всю боль и весь восторг освобожденной плоти. Под их руками ночной купол над бунгало медленно преображался, покрываясь густой, пульсирующей алмазной крошкой. Свет сотен новых Сильмариллов смешивался с блеклым сиянием чужих планет, заливая каменистые ущелья и сад дома мягким, неземным сиянием двух Древ. Снизу, из своей бездны под приоткрытым железным люком, за этим рукотворным чудом наблюдал Моргот, покачиваясь на стальной цепи. Холодный ветер обдувал его нагую грудь, а булавки на левом предплечье ловили и отражали каждую новую вспышку, разгорающуюся в вышине. На его разбитых, но уже затягивающихся губах змеилась всё та же мертвая, окончательная ухмылка — он видел, как сыновья его злейшего врага, плача от утонченного блаженства, своими руками создают для твари хаоса безупречную, сияющую декорацию нового раунда. Когда три часа полета истекли и черные перья Маэдроса с тихим шорохом растаяли в воздухе, он, тяжело дыша, подошел к железному люку в полу своей комнаты. Небо за огромным панорамным окном теперь горело сокрушительным, алмазным блеском сотен новых Сильмариллов, и этот неземной свет заливал всю комнату, прорисовывая каждую щель в деревянных досках. Майтимо потянул за кольцо и откинул крышку, впуская свистящий ветер из ущелья. Он лег грудью на пол и сильными, целыми руками вытянул нагого, окоченевшего от ледяного воздуха Вала обратно на сухой настил. Моргот тяжело повалился на бок, его кожа покрылась крупной гусиной кожей, а суставы правой руки, за которую он висел эту неделю, судорожно свело. Маэдрос молча потянулся к стальному наручу, чтобы разомкнуть замок, но Моргот внезапно перехватил его запястье своей свободной левой рукой. Булавки, продетые под бледной кожей от запястья до локтя, тускло и зловеще блеснули, поймав радужный отсвет рукотворных звезд из раскрытого окна. Бывший Владыка Тьмы приоткрыл мутный, слезящийся от ветра глаз и хрипло, со свистом выдохнул прямо в лицо старшему сыну Феанаро. — Ты видел это, Майтимо? — прохрипел Моргот, и на его бледных губах, уже полностью вернувших строгую грацию Амана, змеилась кривая, мертвая ухмылка. — Ты видел, как красиво они горят там, вверху? Твой отец внизу плавит свой дух, вы с братом отдаете свои тела в полумраке постели, а потом летите и украшаете этот купол алмазной крошкой. Он с трудом перевел дыхание, и его пальцы сильнее сжались на кожаном рукаве куртки эльфа.— Вы ведь думаете, что создаете новый мир, — тише, с леденящей душу отчетливостью добавил Вала. — Думаете, что утерли нос Варде и затмили Аман. А на самом деле вы просто строите стены для нашей новой, идеальной тюрьмы. Эта тварь хаоса не собирается нас выпускать, Майтимо. Ей настолько по приколу этот узор, что теперь она заставила вас самих ковать и вешать фонари над нашей песочницей, чтобы ей было лучше видно, как мы здесь копошимся. Мы никуда не уедем отсюда на этих ревущих повозках. Мы останемся здесь навсегда, под этим твоим личным, проклятым небом. Маэдрос резко, с силой вырвал свою руку из пальцев Вала. Стальной наруч со щелчком разомкнулся, освобождая затекшее запястье Моргота, но старший сын Феанаро так и остался сидеть на коленях у раскрытого люка, глядя на сияющий за окном небосвод с чувством бездонного, леденящего отчаяния. Черный Враг снова попал в самую суть, лишая их последней надежды на исход. Маглор, тихо подошедший по коридору, стоял теперь в дверях комнаты. Его высокая эльдарская фигура в темной одежде четко выделялась на фоне алмазного зарева, сокрушительно полыхавшего за панорамным окном. Он перевел взгляд с посиневшего от холода Моргота на застывшего у люка брата и заговорил, и его голос, когда-то рождавший музыку, теперь звучал с мягкой, непреклонной умудренностью. — Это существо способно... на всё, — ответил им обоим Маглор, и Маэдрос медленно поднял на него глаза. — А «всё» включает в себя и вероятность дать игрушкам свободу. Не меряй это нечто по себе, Бауглир. Ты бы нас не отпустил, это верно. Твой потолок — Тангородрим и вечные цепи, потому что твоя фантазия всегда была бедна и ограничена лишь насилием. Но ты нас и не сломал тогда до конца, ты лишь искалечил наши тела. А оно... оно способно и на то, и на другое. Он сделал шаг внутрь комнаты, и подол его куртки зашуршал в тишине. — Оно способно вывернуть нас наизнанку, заставить наши сердца исходить кровью от позора, а тела — захлебываться от подлинной сладости, — продолжал Маглор, глядя на ровный ряд булавок на предплечье Вала. — Но точно так же, из чистого каприза, оно может в один прекрасный день просто распахнуть перед нами двери этой горной клетки и швыкнуть нам вслед наши Сильмариллы. Ему ничего не стоит подарить нам подлинный исход, просто потому что ему надоест этот узор. В мире, где нет правил, нет и вечных приговоров. Моргот молча выслушал младшего сына Феанаро. Он медленно опустил голову на деревянный настил пола, тяжело вздыхая, и на его бледных губах прежняя мертвая ухмылка уступила место глухому, отрешенному раздумью. Слова Песнопевца повисли в залитой радужным светом комнате, возвращая братьям то самое зыбкое, пугающее право на надежду. Феанаро выслушал слова младшего сына в полном, застывшем молчании. Он сидел в гостиной бунгало, а сквозь распахнутые двери комнат на него лился сокрушительный, алмазный блеск рукотворных созвездий, которые Маэдрос и Маглор только что вплели в ткань ночной вышины. В его руках больше не было Сильмариллов — все они улетели наверх, — но его фэа по-прежнему клокотала от неиссякаемого, освобожденного хаосом огня. — Способно на всё, — медленно, пробуя слова сына на вкус, повторил Феанаро. Он поднял взгляд на Маглора, и в его темных глазах безумный азарт мастера окончательно соединился с трезвым расчетом. — Ты прав, Кано. Тварь, которая может переписать законы Единого ради секундного прикола, не станет связывать себя вечными оковами. Для нее отпустить нас так же легко, как и запереть. А значит, мы будем ковать, мы будем летать и мы выдержим каждую ночь этой пошлины. Мы сделаем этот узор настолько безупречным, чтобы ему захотелось увидеть его финал. На следующий вечер, когда сумерки вновь опустились на северные хребты, обитатели бунгало замерли, глядя на панорамные окна гостиной. Едва последние лучи заходящего солнца скрылись за скалами, на сотворенном братьями небосводе произошло новое, чудесное изменение. Сотни новых Сильмариллов, намертво застывшие в вышине, внезапно начали плавно и мерно менять свой свет. Радужное пламя двух Древ, исходившее от них, больше не горело статично. Кристаллы пульсировали в одном общем, тончайшем ритме, словно повинуясь ударам невидимого, гигантского сердца. Свет переливался от глубокого, серебристого сияния Телпериона к теплому, золотому блеску Лаурелин, прорезая ночную тьму и заливая каменистый сад дома волнами чистого, неискаженного великолепия. Но самое пугающее и прекрасное случилось мгновением позже. Маглор, стоявший ближе всех к окну, вдруг уловил едва слышный, вибрирующий гул, идущий прямо из черноты космоса. Это не была Музыка Айнур, которую он помнил с юности, и не песни смертного мира. Рукотворные звезды Феанаро пели сами по себе — они изливали в пространство чистый, хрустальный звук, созвучный с каждым движением черных крыльев братьев и с каждым ударом молота в погребе. Всесильное нечто приняло их работу и легким движением переписало само небо, превратив их сияющую тюрьму в поющий, пульсирующий живой организм. Моргот, висящий под люком на своей цепи за левую руку, закинул голову назад, ловя лицом эти неземные переливы звука и света. Булавки на его предплечье мелко дрожали в такт космической пульсации, а на его обветреных и искусанных губах больше не было ухмылки, равно как и во взгляде — цинизма, было лишь безмолвное, завороженное созерцание чуда, на которое не был способен ни один Вала в Амане.