Игры Хаоса

На следующее утро Феанаро обнаружил записку прямо на наковальне в своем погребе. Ровные печатные буквы проступили на листе плотной бумаги с леденящей душу прямотой: «Удиви меня. Сделай то, на что не был способен, будучи тем собой, что не знал моих игр». Создатель камней долго стоял в полумраке плавильни, сжимая бумагу подрагивающими пальцами. Внутренний огонь его фэа, освобожденный от вековых лимитов, рвался наружу, но это послание требовало не нового кристалла. Невидимое нечто ждало от него проявления той самой абсолютной свободы хаоса, которая ломает любые предвечные устои, рамки и ожидания. И Феанаро удивил. Он дождался глубокой ночи, когда рукотворный небосвод над горами полыхал сокрушительным, алмазным блеском сотен поющих Сильмариллов. Небо было абсолютно чистым, без единого намека на тучи или снегопад. По заведенному, жесткому распорядку горного плена Моргот должен был до самого рассвета висеть над бездной на своей цепи. Феанаро прошел в комнату Маэдроса, с сухим скрежетом откинул крышку люка и сильными руками вытянул нагого, посиневшего от ледяного ветра Вала обратно на сухой деревянный настил. Он разомкнул стальной наруч на запястье Врага в совершенно неположенное, запретное время. Подхватив онемевшего от холода Моргота, Феанаро принес его в гостиную и усадил на серый диван у горящего камина, укутав в тяжелый шерстяной плед. Маэдрос и Маглор, вышедшие на шум из спальни, застыли в дверях, не веря собственным глазам. Феанаро налил в тяжелый бокал густого, горячего вина со специями из кухонных припасов и протянул его Черному Врагу. Моргот принял бокал дрожащими пальцами. Он сделал несколько жадных глотков, чувствуя, как тепло разливается по телу, а затем поднял потрясенный взгляд на создателя Камней. — Но правила?.. — спросил Моргот, косясь на темное окно, за которым по-прежнему царила ясная погода. — Оно ведь... оно сотрет нас за этот бунт. Феанаро лишь тихо, хищно усмехнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый безумный, первозданный азарт, который кукловод так усердно взращивал. — Хаос — и ненарушимые правила? — переспросил он, расправляя плечи под кожаной курткой. — Ты согрелся, Бауглир? Я вижу, что уже да. А теперь держи. Дарю. С этими словами Феанаро запустил руку в карман, достал один из тех трех, самых первых, первозданных Сильмариллов, что хранили свет неискаженного Амана, и без тени сомнения вложил его прямо в ладонь своему злейшему врагу. Священный кристалл вспыхнул ослепительным серебряно-золотым пламенем, но не издал ни капли жгучего огня — он принял руку Моргота так же покорно и мягко, как до этого принимал ладони эльдар .Моргот замер, не миная глядя на сокровище, ради которого когда-то уничтожил Древа и сжег Средиземье. Камень спокойно покоился в его пальцах, заливая гостиную и его изрешеченное булавками предплечье чистым, божественным сиянием. — А теперь оденься, — отрезал Феанаро, вытаскивая из кармана тяжелую связку ключей со странным двухколесным брелоком. — И погнали прокатимся на байках. * * * Четыре тяжелых двухколесных снаряда с оглушительным, утробным ревом разрезали ночную прохладу, несясь по пустынному каменистому серпантину вниз, к побережью чужого мира. Впереди, ведя за собой кавалькаду, мчался Феанаро в своей кожаной куртке, за ним — Маэдрос и Моргот, а замыкал шествие Маглор. Над ними на полную мощь пульсировал и переливался серебряно-золотым пламенем рукотворный небосвод, и этот хрустальный, идущий из глубин космоса гул сотен Сильмариллов сливался с грохотом железных моторов. Ветер бил в лица, срывал дыхание и уносил назад дорожную пыль. И в этом бешеном, пьянящем потоке скорости Маглор впервые со дня, как очнулся в тесной городской квартире, во всю мощь своих эльфийских легких заорал песню. Без слов, без прежней вековой тоски по Валинору — это был чистый, первобытный крик освобожденного духа. Ему просто безумно захотелось петь, и этот голос, когда-то заставлявший плакать стихии, теперь легко перекрывал рев сотен лошадиных сил. Они доехали до самого низа, туда, где горные гряды наконец уступали место бескрайней, дышащей солью водной глади. Четыре байка замерли на пустынном каменистом берегу, отбрасывая длинные тени в алмазном сиянии рукотворных звезд. Прямо у кромки прибоя, под мерный, глухой рокот набегающих волн, они развели огромный костер из выброшенных морем плавников. Огонь с треском пожирал сухое дерево, бросая яркие оранжевые отсветы на их куртки из смертного мира, на затянувшиеся следы от побоев на лице Моргота и на ровный, блестящий ряд булавок на его руке. Когда они сидели у огня, грея ладони у пламени, Маэдрос медленно повернулся к брату. Его целая, сильная рука скользнула по кожаному рукаву Маглора, и Майтимо крепко, до боли прижал младшего к себе, укрывая его от ночного морского ветра. Он сделал это сам. Впервые за все эти долгие, изнуряющие месяцы плена он потянулся к брату не по приказу невидимой твари, не ради выплаты позорной ночной пошлины и без удушающих слез отчаяния. Ему просто невыносимо захотелось живого тепла посреди этой бесконечной, чужой ночи, и тело само сделало этот шаг. «Так нельзя?» — привычно, на мгновение робко пискнуло где-то на самом дне его истерзанного Клятвой разума. Но этот внутренний голос тут же растворился в хрустальном пении Сильмариллов над головой. А кто вообще придумал эти запреты? Кто установил незыблемые правила праведности, по которым они были обречены страдать в прежней Арде? В мире, где Валар остались блеклыми чернилами на бумаге, прежние законы больше не стоили ничего. Хочется — и можно. Тварь хаоса хотела, чтобы они удивили ее своей абсолютной свободой, и они удивили сами себя, научившись находить опору и нежность в самом сердце своего общего кошмара. Таков был истинный, подлинный вкус хаоса, который медленно и безвозвратно растворял их прошлые души в этой бескрайней, сияющей игре. Моргот лег у костра, вытянув ноги к самому прибою, и осторожно, боясь потревожить затекшие суставы, опустил голову на колени величайшему мастеру нолдор. Феанаро не двинулся и не согнал его. Он сидел неподвижно, уставившись мертвым, завороженным взором в пляшущие языки оранжевого пламени, пока его пальцы механически, едва ощутимо касались чистых, отмытых в гейзере темных волос Врага. Вдруг Моргот заговорил. Его голос, тихий и лишенный прежней надменности Ангбанда, едва перекрывал мерный, тяжелый рокот набегающих на камни волн. — Ты спрашивал там, в прихожей, что худшего оно со мной делало, — негромко произнес Вала, и булавки на его левом предплечье тускло блеснули, поймав отсвет костра и алмазное сияние сотен новых звезд над головой. — Нет, Феанаро. Худшим была вовсе не вселенская мясорубка с червями, как ты тогда мог подумать. Он сделал небольшую паузу, тяжело переведя дыхание, и уставился в самую гущу тлеющих углей. — Оно отдало меня на поиграть моим же созданиям, — тише, с леденящей душу отчетливостью продолжил Моргот. — Тем, в которых я когда-то, на заре Арды, вложил... ну, вообще всё, что во мне было. Оркам. Тем самым тварям, которых я сам когда-то вывел в темных подземельях Утумно, извратив форму первородных. Оно швырнуло меня в их вонючие лапы, лишив силы, и они резвились со мной по приколам этого существа, выплескивая всю ту низость, которой я же их и наделил. А потом оно для разнообразия узора выдернуло меня оттуда и отдало вам. Тебе, который сидел на том диване и думал, как сделать отдачу этой ночной резины стерпимой, хотя ты прекрасно понимал, что можешь получить своё, выкупить свои Камни и сыновей за пару ночей, если растерзаешь меня в угаре, не щадя. И Маэдросу... Майтимо, который спускает мне в бездну горячий суп на бечевке и каждую неделю перековывает мне руки на цепи, меняя наруч с левой на правую. Он делает это просто потому, что сам до конца знает, каково оно — висеть вот так же на скале под ледяным ветром. При том, что он-то висел там тогда, когда его туда повесил я. Моргот снова закрыл глаза, глубже погружая голову в жесткие складки кожаной куртки Феанаро, и его изрешеченная металлом рука бессильно расслабилась на каменистом берегу. — Это существо... оно ведь вряд ли могло более наглядно и изящно рассудить меня в моем давнем, предвечном споре с Эру, — выдохнул бывший Владыка Тьмы, и на его губах появилась слабая, горькая ухмылка. — Чем дав мне на собственной шкуре сравнить, как в меня поиграют одни и как другие. Единый создал вас, эльдар, со всем вашим благородством, а я создал орков с их беспредельной низостью. И мои орки глумились надо мной со всей грязью своего рабского племени, а твои благородные дети... они плачут, их сердца исходят кровью от горя, но они укутывают меня в плед, носят на руках в теплый гейзер и делят со мной еду у костра. Хаос наглядно показал мне разницу между моим убогим искажением и тем, что изначально заложил в вас Илуватар. И от этого понимания мне сейчас тошнее, чем от любого орочьего кнута. Феанаро долго молчал, и его пальцы замерли в темных волосах Вала. Взгляд создателя Сильмариллов оставался прикованным к тлеющим углям костра, в которых отражалось безупречное сияние сотен новых звезд, сотворенных его собственной фэа. Слова Моргота, обнажившие извращенное правосудие хаоса, не вызвали в нем прежней гордости за свой род, лишь тупую, каменеющую ясность. — Эру создал нас благородными, чтобы мы отражали Его Музыку, Бауглир, — глухо и медленно произнес Феанаро, и его голос в шуме морского прибоя прозвучал пугающе ровно. — Ты создал орков низкими, чтобы осквернить Его замысел. Но эта тварь... она не принадлежит ни к свету, ни к тьме Арды. Она использовала наше эльфийское благородство точно так же, как и низость твоих орков — просто как еще одну краску для своей безумной картины. Он опустил руку и крепче сжал ладонью плечо нагого Вала, чувствуя, как его пальцы в тяжелой кожаной куртке смертного мира согреваются от чужого тепла. — Мои сыновья плачут в полумраке спальни, но делают друг другу хорошо, потому что хаос переписал законы их плоти, — продолжал Феанаро, и в его глазах снова вспыхнул тот самый опасный, неиссякаемый огонь. — Майтимо носит тебя в теплый гейзер, выкупая свое исцеление, а я глажу твои волосы, потому что мне хочется сидеть у этого огня и ковать новые Камни без предела. Нас не просто рассудили, Бауглир. Нас всех уравняли в этой игре. Тварь хаоса заставила твою тьму подчиниться нашему свету, а наш свет — служить твоему покою, превратив весь предвечный спор Арды в одну большую, общую и сладостную тюрьму, из которой нам больше не хочется бежать. Моргот ничего не ответил, лишь глубже вздохнул на его коленях, подставляя изрешеченное булавками предплечье под мягкие, накатывающие волны серебряно-золотого сияния рукотворного неба.