Глава 2. Шансон, мороз и пельмень
27 мая 2026 г., 20:31
Утро в Сибири наступало не по расписанию. Оно не заглядывало в окна робким солнечным лучом, а вламывалось в избу — серое, морозное и решительное, как аврорский патруль. Гермиона проснулась от того, что кто-то невидимый, но очень настойчивый дышал холодом ей в затылок.
Она села на лавке, кутаясь в тулуп, и первым делом посмотрела на радиоприёмник. Тот работал. Разумеется, работал — зачарованный прибор, судя по всему, не нуждался ни в розетке, ни во сне. Из динамика лился всё тот же хриплый баритон, который за ночь, кажется, успел спеть про всё: про туман, про этап, про маму, про кленовый лист и про какую-то совершенно безнадёжную любовь в районе Мурманска. Теперь он, судя по интонациям, перешёл к философскому осмыслению судьбы.
— Доброе утро, Малфой, — сказала Гермиона, не оборачиваясь. Она уже слышала, что Драко не спит, по характерному скрипу зубов.
— Доброе? — переспросил он с соседней лавки. Голос его звучал так, будто ночь он провёл не в избе, а в допросной камере. — Грейнджер, эта... эта музыка... она не замолкала ни на минуту. Я считал. Четыре часа тридцать две минуты подряд. Четыре с половиной часа, Грейнджер! Я знаю текст уже семи песен! Я могу подпеть про ГУЛАГ, а я даже не знаю, что это такое!
— ГУЛАГ — это...
— Я не хочу знать! — Драко сел, и тулуп сполз с его плеча, явив миру измятую, но всё ещё баснословно дорогую пижаму. — Я хочу тишины. И горячей воды. И чтобы этот... этот войлочный кошмар заткнулся.
Из угла, где стояла печь, донёсся смешок. Дед Фрол, уже одетый и бодрый, возился с кочергой.
— Приёмник-то не выключается, — сообщил он жизнерадостно. — Он, почитай, лет сто уже поёт. Я к нему привык. Он, знаете, как сверчок — ежели замолчит, значит, беда.
— Беда — это когда он говорит, — буркнул Драко, но дед Фрол уже не слушал. Он выпрямился и кивнул на стол, где стоял пузатый самовар.
— Чай готов. Пейте, учёные головы, да пойдём избу показывать. А то вы тут всё спите, а магия сама себя не задокументирует.
Гермиона заставила себя встать. Мороз, ночевавший в углах избы, теперь напомнил о себе лёгким онемением пальцев на ногах. Она достала блокнот — старый, потрёпанный, расширенный заклинанием на тысячу страниц, — и сделала первую за день запись:
«Магический радиоприёмник: непрерывное аудиовещание. Предположительно — заклинание долговременной фиксации частоты. Побочный эффект: нервозность у непривычных слушателей (см. Малфой)».
Чай из самовара оказался обжигающе горячим и отдавал травами — мятой, зверобоем и чем-то ещё, незнакомым и терпким. Гермиона сделала глоток, и по телу разлилось тепло. Драко, сидевший напротив, пил чай с таким лицом, будто свершал акт величайшего самопожертвования.
— Что это за травы? — спросил он подозрительно.
— А кто ж их знает, — отозвался дед Фрол. — Растут тут. Не отравишься.
Драко поперхнулся, но мужественно допил.
После завтрака дед Фрол повёл их на экскурсию. Изба его, как выяснилось, была не просто жилищем, а полноценным магическим организмом — почти как Хогвартс, только без движущихся лестниц и с более практичным подходом к отоплению.
— Вот, значится, печка, — Фрол хлопнул ладонью по облицованному изразцами боку. — Она ж и греет, и варит, и банника кормит. А вот это половицы — они по утрам скрипят, потому что домовой потягивается. Ежели скрипят сердито — значит, не по нраву ему что. А ежели ласково — всё в порядке.
— Домовой, — повторила Гермиона и строчку за строчкой покрывала блокнот пометками. — Аналог британского домового эльфа, но свободный, не привязанный к семье...
— Да какой он аналог, — отмахнулся дед Фрол. — Домовой — он сам по себе. Не слуга, а хозяин дома. Уважать его надо — вот главное правило.
Драко, стоявший у камина, пропустил эту лекцию мимо ушей. Он разглядывал холодный, покрытый изморозью очаг с видом человека, который наконец-то нашёл задачу, достойную его талантов.
— Позвольте, — сказал он, извлекая палочку из рукава. — Я продемонстрирую вам, как работают британские заклинания. В конце концов, магия — она и в Африке магия.
— Мы в Сибири, — заметила Гермиона.
— Это риторическая фигура, Грейнджер! — отрезал Драко и взмахнул палочкой. — Инсендио!
То, что произошло дальше, заслуживало отдельной страницы в блокноте Гермионы. Камин не загорелся. Вместо этого он издал низкий, утробный звук — нечто среднее между кашлем и отрыжкой, — а затем из его недр вырвалось облако ледяной крошки, которое окутало Драко с головы до ног. Когда облако рассеялось, он стоял с палочкой, покрытой толстой коркой льда, и с таким лицом, будто камин только что оскорбил его родословную в трёх поколениях.
— Что... — начал он.
— Толку-то с твоей палочки, малец, — перебил дед Фрол, даже не обернувшись от печки, — коли душа холодная. Тут понимать надо, а не фасон держать. Магия-то она, знаешь, как баба — любит, чтоб с душой. А ежели ты перед ней выдрючиваешься, так она тебе в ответ — лёд.
Гермиона, сама того не желая, издала короткий смешок и тут же спрятала его за кашлем. Драко метнул в неё испепеляющий взгляд, но промолчал. Он стоял, безуспешно пытаясь отогреть палочку дыханием, и пар от его губ смешивался с ледяной крошкой, оседая на рукавах.
— Почему не работает? — спросила Гермиона уже без смеха, обращаясь к деду Фролу. — Теоретически, Инсендио должно воспламенять любой горючий материал вне зависимости от географии.
Дед Фрол пожал плечами.
— Теоретически, дочка, и медведь летает. Только низенько-низенько. А тут у нас магия другая. Она не через палочку идёт, а через душу. Ты вот попробуй.
Он дунул на сложенные в щепотку пальцы, что-то прошептал — и камин полыхнул жарким, оранжевым пламенем.
Гермиона сделала ещё одну запись: «Беспалочковая магия. Активация через дыхание и невербальную формулу. Палочка не просто не нужна — она провоцирует отторжение (ледяной выброс, см. случай с М.)».
Драко, отогревший наконец палочку под мышкой, мрачно смотрел на огонь.
— Я требую, чтобы этот инцидент не попал в отчёт, — сказал он.
— Попадёт, Малфой, — ответила Гермиона, не поднимая глаз от блокнота. — В раздел «Реакция среды на чужеродные магические воздействия». Без указания фамилии.
— Спасибо, — буркнул он и после паузы добавил: — Хоть на этом.
***
К вечеру второго дня Гермиона вынуждена была признать: эта командировка по уровню дискомфорта превосходила всё, что ей доводилось пережить. Даже поход в Запретный лес на первом курсе, даже Министерство после переворота, даже тот случай с акромантулами и сломанной метлой. Там, по крайней мере, можно было умереть быстро. Здесь же страдания были медленными и пропитанными шансоном. Радиоприёмник к вечеру вторника добрался до творчества исполнителя, которого Гермиона мысленно окрестила «Хроник Всем-Бедам». Тот пел о том, как его бросила жена, уволили с работы и посадили в тюрьму — причём, судя по последовательности куплетов, все три события произошли в один день. Драко, который первую половину дня пытался заглушить приёмник подушкой, заклинанием тишины и прямыми угрозами, к вечеру впал в странное, созерцательное оцепенение. — Знаешь, Грейнджер, — сказал он, глядя в потолок, — я начинаю понимать этого человека. — Серьёзно? — Гермиона оторвалась от записей. — У него, — Драко сделал паузу, — несомненно, был трудный день. — Малфой, вы пугаете меня. — А меня пугает это место. — Он сел и обхватил колени руками. — Тут всё неправильно. Палочка не работает. Камин не зажигается. Музыка эта бесконечная... И пельмени. — А что пельмени? — Я не доверяю еде, которая выглядит как запечатанное проклятие. Гермиона не нашлась с ответом, потому что в чём-то Драко был прав. Их первый ужин с пельменями — вчерашний — прошёл без происшествий, но что-то в этих маленьких, тугих, слепленных вручную комочках теста настораживало. Они были слишком... нарочитыми. Слишком правильными. Дед Фрол, сидевший у печки с трубкой, слушал их перепалку с молчаливым интересом, но ничего не говорил. Только усмехался в бороду.***
Ночью Гермиона проснулась от того, что услышала голос Драко. Он звучал тихо, почти интимно, и доносился с лавки, где Малфой, как она полагала, спал. — Carcer Vladimiriensis... ventus septentrionalis... (Владимирская тюрьма...северный ветер...) Она приподнялась на локте. Драко сидел на лавке, скрестив ноги, и смотрел в тёмный угол, где стоял радиоприёмник. В слабом свете углей его лицо казалось почти умиротворённым — и это было настолько непривычно, что Гермиона замерла, боясь спугнуть момент. — ...et mater mea, quae me exspectat... (и моя мама, которая ждет меня) — бормотал Драко, пробуя слова на вкус, как незнакомое вино. — Нет, не так. В латыни нет точного аналога для «мама, не плачь». Может, mater, noli flere? Слишком пафосно. Он склонил голову набок, прислушиваясь к очередному куплету, и тихо, почти беззвучно, повторил мелодию. Гермиона не выдержала. Смех вырвался из неё помимо воли — тихий, но безошибочно узнаваемый. Драко вздрогнул так, будто его застали за чем-то неприличным. — Грейнджер! — прошипел он, вжимаясь в стену. — Вы... вы подслушивали! — Вы переводили «Владимирский централ» на латынь, — сказала она, всё ещё давясь смехом. — Малфой, это... это самая нелепая вещь, которую я когда-либо видела. — Я не переводил! Я... — он осёкся, понимая, что врать бесполезно. — Я изучал фонетику. — Фонетику, — повторила Гермиона. — Да. Фонетику. Славянских языков. Это имеет научную ценность. — Разумеется. — Она снова легла, но улыбка осталась на лице. — Спокойной ночи, лингвист. Драко что-то пробурчал и демонстративно отвернулся к стене. Но ещё долго — она слышала — он ворочался и молчал, а радиоприёмник пел о том, как «тихо качается вагон» и «в небе луна золотая». И вот тогда-то Гермиона впервые подумала, что Малфой, возможно, не совсем безнадёжен.***
Среда началась с того, что дед Фрол объявил: пора лепить пельмени. — Настоящие, — добавил он, выкладывая на стол деревянную доску, скалку и гору муки. — Не то что вчера — разогретые. А свежие, с душой. Вы ж, почитай, за этим и приехали. Гермиона немедленно схватила блокнот. — Пельменная магия — это и есть то самое заклинание? — спросила она, уже предвкушая открытие. — То, которое зафиксировали мониторы? — Ага. Оно, родимое. — Дед Фрол размял пальцы и взялся за тесто. — Только ты, дочка, не записывай пока. Сперва сделай. Пельмень — он не через голову идёт. Через руки. — Через руки? — Драко, сидевший в углу с книгой (он демонстративно читал «Магические артефакты Восточной Европы» и делал вид, что происходящее его не касается), поднял голову. — То есть вы предлагаете нам месить тесто? Своими руками? — А ты как думал, малец? Магия — она не в палочке. Она вот тут. — Дед Фрол ткнул пальцем в грудь. — И вот тут, — он кивнул на стол с мукой. — Давай, подходи. — Руки моего рода, — процедил Драко, — не касались муки со времён основания Хогвартса. — Значит, пора начать, — отрезала Гермиона, закатывая рукава. — Малфой, вы здесь как помощник. Помогайте. Она встала к столу и приняла из рук деда Фрола кусок теста — упругий, тёплый, пахнущий дрожжами и чем-то домашним. Это было не похоже ни на одно заклинание, которое она знала. И вместе с тем — это было самое естественное магическое действие, которое она когда-либо наблюдала. Драко, ворча, подошёл и встал рядом. Он взял кусок теста двумя пальцами, с таким видом, будто это было не тесто, а, скажем, соплохвост в начальной стадии разложения. — И что с этим делать? — спросил он. — Мять, — сказал дед Фрол. — Сначала мять, потом раскатывать, потом начинку класть. — Мять, — повторил Драко и начал мять. Получалось у него примерно так же, как у тролля — оригами: много усилий, мало смысла. Гермиона, напротив, быстро вошла во вкус. Её руки, привыкшие к точным движениям — нарезать ингредиенты для зелий, выводить формулы, листать страницы, — на удивление легко освоили лепку. Она раскатывала тесто ровными кружками, выкладывала начинку (рубленая медвежатина с луком и перцем), защипывала края аккуратным гребешком. И при этом — она чувствовала это — что-то происходило. Едва уловимое тепло пробегало от пальцев к тесту, словно она вкладывала в каждый пельмень крошечную частицу себя. — Хорошо, — похвалил дед Фрол, наблюдая. — Очень хорошо, дочка. А ты, малец, не сердись. С сердцем лепишь — пельмень взрывается. — Что?! Драко не успел договорить. Пельмень, который он сжимал в пальцах с особым, почти яростным усердием, внезапно задрожал, надулся и — лопнул с негромким, но отчётливым хлопком. Фарш разлетелся по столу, по рубашке Драко и, кажется, даже долетел до самовара. В избе повисла тишина. Даже радиоприёмник, казалось, на секунду притих. — Вот, — сказал дед Фрол удовлетворённо. — А я о чём. Гнев в пельмене — он как порченое зелье. Ты его лепишь, а он тебя — раз! — и разносит. Драко смотрел на ошмётки фарша на своей манжете с выражением человека, который только что стал свидетелем крушения всех законов магической физики. — Это... это не магия, — выдавил он наконец. — Это кулинарный анархизм с элементами хаотичной рунологии. — Неплохо, — заметила Гермиона, делая пометку в блокноте. — Почти научное определение. — Грейнджер, это был мой лучший пельмень! — Это был ваш единственный пельмень. И он взорвался. Дед Фрол хмыкнул и подвинул к Гермионе миску с её пельменями. Те, что она слепила, лежали ровными рядами, и от них, если приглядеться, исходило слабое, золотистое свечение. Тот, который она сделала с мыслью «пусть Малфой улыбнётся», — простое, мимолётное желание, — светился ярче всех. — Этот, — дед Фрол указал на светящийся пельмень, — с душой. А этот, — он кивнул на остатки взорвавшегося, — с гонором. Учись, малец. Душу вкладывай, не гнев. — Я не гневался! — возмутился Драко. — Я... я просто лепил! — С эмоцией лепил, — поправила Гермиона и, подумав, добавила: — С сильной эмоцией. Драко открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Он смотрел на светящийся пельмень, на свои перепачканные мукой руки, на деда Фрола, который уже отвлёкся на самовар, — и молчал. Очень выразительно молчал. Гермиона решила не давить.***
Вечером того же дня дед Фрол объявил, что уезжает. — К сестре, — пояснил он, застёгивая тулуп. — В соседний посёлок. На три дня. Вы уж тут хозяйничайте, учёные головы. Только домового не злите, пельмени не переводите и в баню одни не ходите. Банник у меня с норовом. — На три дня? — переспросил Драко, и его лицо приобрело тот самый оттенок паники, который Гермиона уже научилась распознавать. — Вы оставляете нас... одних? В этой избе? С этим радио? — С радио, — подтвердил дед Фрол. — И с пельменями. И с домовым. И с баней. Не замёрзнете. Ежели что — друг к дружке жмитесь. Люди вы молодые, горячие. — Горячие, — эхом повторил Драко и посмотрел на Гермиону так, словно впервые её увидел. Гермиона, к собственному удивлению, не нашлась с остроумным ответом. Дед Фрол ушёл в сгущающиеся сумерки, оставив после себя запах табака, пепла и невысказанной мудрости. Изба без него сразу стала тише — хотя шансон никуда не делся, просто звучал теперь не как аккомпанемент, а как единственный голос в пустом пространстве. А потом начался холод. Он подкрался незаметно — сперва лёгким сквозняком от окна, потом холодком от половиц, потом уже откровенным морозом, который начал поедать тепло, как голодный пёс кость. Печь, ещё недавно пылавшая, остывала на глазах. Гермиона попробовала разжечь её, как учил дед Фрол, — дунула на пальцы, прошептала про себя «дай тепла», но вышло только облачко пара и слабое, неуверенное пламя, которое тут же погасло. — Камин, — сказала она. — Малфой, попробуйте камин. — Я? — Драко взвился. — После того, что он со мной сделал? — Попробуйте без палочки. Как дед Фрол. — Грейнджер, я не дед Фрол. Я Малфой. У меня родовая гордость и очень низкая терпимость к холоду. — У вас будет ещё ниже, если мы замёрзнем. Пробуйте. Драко подошёл к камину. Встал перед ним, как перед дуэльным противником. Дунул на пальцы — неловко, без веры, — и прошептал что-то себе под нос. Ничего не произошло. — Я же говорил, — начал он, но тут камин внезапно кашлянул и выбросил в лицо Драко новую порцию ледяной крошки. — Замечательно, — процедил он, вытирая лицо. — Просто замечательно. Мы замёрзнем, и на нашем трупе будет сидеть этот проклятый радиоприёмник и петь про туман. — Не драматизируйте. — Гермиона оглядела избу. — У нас есть тулупы. И пельмени. — Пельмени, — горько повторил Драко. — Единственная магия, которую мы нашли, — это пельмени. — И шансон, — добавила Гермиона не без ехидства. — Не забывайте про шансон. Драко посмотрел на неё долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то среднее между восхищением её невозмутимостью и желанием её придушить. — Грейнджер, — сказал он наконец, и пар от его дыхания повис в воздухе белым облаком. — Здесь становится холодно. — Я знаю. — Очень холодно. — Я знаю, Малфой. Она посмотрела на свои записи, на блокнот, полный неоконченных формул, на светящийся тусклым золотом пельмень, оставленный на столе, — и впервые за всю командировку почувствовала, что магия, за которой она охотилась, ускользает от неё. Не потому что её не существует, а потому что она отказывается подчиняться логике. Из радиоприёмника зазвучала новая песня — медленная, тягучая, про то, как «ничего не жаль, ничего не надо». Гермиона слушала её, кутаясь в тулуп, и думала, что где-то в этих хриплых куплетах, возможно, скрыто больше магии, чем во всех её блокнотах. Драко, сидевший напротив, молчал. Но в тишине остывающей избы его молчание звучало почти как согласие.
