Глава 3. Банный день, или Химия под запретом
27 мая 2026 г., 20:31
Пробуждение Драко Малфоя в четвёртый день сибирской командировки было мучительным по двум причинам. Во-первых, он замёрз. Не просто озяб — замёрз до той степени, когда пальцы на ногах перестают быть пальцами и становятся абстрактными ледяными объектами, прикреплёнными к телу по недоразумению. Во-вторых, сквозь сон он слышал шансон. Ему снилось, что он идёт по бесконечному снежному полю, а откуда-то сверху, с серого неба, гремит хриплый голос: «И опять за окнами снег, и опять за окнами вьюга...». Проснувшись, он обнаружил, что голос никуда не делся.
— Доброе утро, Малфой, — сказала Гермиона.
Она сидела за столом, закутанная в тулуп, и что-то писала в своём проклятом блокноте. Её лицо, обрамлённое выбившимися из-под шапки волосами, было спокойным и сосредоточенным — такое лицо, подумал Драко, бывает у людей, которые решили умереть достойно и теперь просто ждут, пока смерть соизволит явиться.
— Какое же оно доброе, — проскрипел он, садясь и кутаясь в одеяло. — Я превратился в ледяную статую. Ещё немного, и меня можно будет выставлять в Мэноре как произведение современного искусства. «Аристократ в сугробе», мрамор, двадцать первый век.
— У вас температура тела тридцать шесть и шесть, — сообщила Гермиона, не поднимая глаз. — Я проверяла заклинанием. Вы не статуя, вы просто драматизируете.
— Я не драматизирую, я констатирую факт, — огрызнулся Драко и тут же закашлялся — холодный воздух царапнул горло. — Здесь невозможно жить. Где дед Фрол? Почему он не топит печь?
— Он уехал. Вчера. Вы забыли?
Драко моргнул. Вчерашний вечер всплыл в памяти фрагментами: прощание, тулуп, слова про «друг к дружке жмитесь». И эта фраза — «люди вы молодые, горячие» — от которой у него до сих пор что-то неприятно ёкало в груди. Не то чтобы он придавал ей значение. Разумеется, нет. Просто старик был... своеобразным.
— Значит, мы здесь одни, — медленно произнёс он.
— Совершенно верно. И печь остыла. Я пробовала разжечь её — получилось только на пару минут. Камин вы знаете.
— Камин, — повторил Драко, и перед его мысленным взором пронеслась картина: ледяная крошка, летящая в лицо, и собственное унижение в присутствии Грейнджер. — Я к этому камину не притронусь. Скорее авроры Азкабана устроят курсы повышения квалификации в Министерстве, чем я ещё раз попробую его разжечь.
— Тогда у нас остаётся один вариант. — Гермиона наконец оторвалась от блокнота. — Баня.
Драко уставился на неё.
— Баня, — повторил он. — Вы предлагаете мне пойти в баню. С вами. В эту... в этот сруб на улице, где, как выразился дед Фрол, «Банник с норовом».
— Дед Фрол сказал, что если замёрзнем — идти в баню. Что Банник вредный, но с уважением пустит. Я процитировала его дословно.
— Грейнджер. — Драко встал, запахнув одеяло, как тогу. — Вы понимаете, что такое баня? Это помещение, где люди... раздеваются. И находятся вместе. Без мантий. Без...
— Без чего, Малфой? — Гермиона изогнула бровь. — Без брони? Без масок? Без вашего драгоценного сарказма?
— Без нижнего белья, если уж на то пошло! — выпалил Драко и тут же пожалел об этом: его щёки предательски вспыхнули.
Гермиона посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом — взглядом, которым изучают не особо интересный, но чем-то забавный экспонат в музее, — и вздохнула.
— Малфой, — сказала она терпеливо, — расслабьтесь. Нас будут отхлёстывать заговорёнными вениками, а не флиртовать. Я иду греться. Если вы предпочитаете замёрзнуть здесь, под аккомпанемент шансона, — воля ваша. Мне нужно задокументировать банный обряд, и я не позволю вашему ханжеству мне помешать.
Она встала, взяла заранее собранный узелок с банными принадлежностями — аккуратно сложенное полотенце, берёзовый веник, и маленький флакон с травяным настоем (Драко машинально отметил: флакон не серебряный, стеклянный — предусмотрительная до тошноты женщина) — и направилась к двери.
— Вы идёте? — спросила она, не оборачиваясь.
Драко колебался ровно три секунды. На четвёртой его ноги, заледеневшие и отчаявшиеся, приняли решение за него.
— Я буду жаловаться в Визенгамот, — сообщил он, натягивая валенки. — На бесчеловечные условия труда. На принуждение к совместному... купанию. На...
— Записывайте, — бросила Гермиона через плечо. — Потом передадите своему адвокату.
Драко, бормоча под нос латинские ругательства (среди которых «Merlini subligaria» — «Мерлиновы подштанники» — повторялось с особой частотой), последовал за ней в морозное утро.
***
Баня стояла на отшибе — приземистый сруб, почерневший от времени и пара, с трубой, из которой даже сейчас, в нетопленом состоянии, поднималась тонкая струйка дыма. Снег вокруг неё был примят: кто-то — или что-то — ходило здесь регулярно. Драко, заметивший эти следы, замедлил шаг. — Грейнджер, — сказал он, понизив голос, — вы уверены, что это безопасно? Я читал о банниках. Это духи, которые обитают в банях. Они крайне консервативны. И, насколько я помню, не любят... чужаков. — Я тоже читала, Малфой. — Гермиона остановилась у двери и оглянулась. — Банник уважает тех, кто уважает его. Мы заходим с поклоном, оставляем дары и не пользуемся никакой «химией». Всё просто. — Просто, — эхом отозвался Драко и покрепче сжал свой саквояж, в котором, помимо полотенца и сменной одежды, лежали два серебряных флакона с уходовыми зельями. Один — для волос, другой — для кожи. Он подумал — всего на секунду! — не оставить ли их снаружи, но аристократическая привычка к ежедневному уходу перевесила здравый смысл. «Банник не заметит, — решил он. — Я спрячу их под полотенцем». Гермиона толкнула дверь, и их окутал влажный, густой полумрак. Пахло берёзой, дымом, мокрым деревом и чем-то древним — как от старых книг в библиотеке Мэнора, только с примесью пара. В углу темнела каменка — груда камней, под которой ещё теплились угли. Вдоль стен тянулись полки, на них — деревянные шайки, веники, пучки сушёных трав. И — тишина. Глубокая, внимательная тишина, какая бывает только в местах, где кто-то прячется. — Здравствуй, хозяин, — негромко сказала Гермиона и поклонилась — спокойно, с достоинством, как кланяются не слуги, а равные. — Пришли погреться. Прими нас, будь добр. Драко, пересилив себя, тоже поклонился — чуть менее уверенно, но без обычного сарказма. В конце концов, если уж русские духи требуют уважения, лучше его оказать. Тем более что рядом с каменкой что-то явно шевелилось. Из-за камней высунулась голова. Существо было маленьким, не выше домового эльфа, но куда более лохматым. Его тело покрывала серая, свалявшаяся шерсть, напоминающая старый банный веник. Глаза — маленькие, чёрные, блестящие, как угли, — уставились на гостей с выражением глубокого, почти философского недоверия. В руке (или лапе — разобрать было трудно) Банник держал берёзовый веник, которым немедленно погрозил вошедшим. — Кто такие? — прошипел он. Голос у него был как у простуженного филина. — Чего надо? — Мы гости деда Фрола, — сказала Гермиона. — Из Англии. Он разрешил нам попариться. — Англичане, — прошипел Банник и сморщился, отчего стал похож на старую мочалку. — Знаю я вашего брата. Химики. Всё-то у вас зелья да притирания. А баня — она чистая. В бане дух должен быть, а не отрава. — У нас нет химии, — твёрдо сказала Гермиона и, повернувшись к Драко, едва заметно кивнула на его саквояж. — Правда, Малфой? Драко сглотнул. Банник перевёл взгляд на него — пронзительный, как рентген, — и уставился прямо на саквояж. — А это что? — прошипел дух, указывая веником. — Что у тебя там, бледный хлыщ? — Ничего, — сказал Драко. — Полотенце. — Полотенце, — передразнил Банник. — А ну покажь. И прежде чем Драко успел что-либо предпринять, Банник прыгнул. Он двигался быстро — быстрее, чем можно было ожидать от существа размером с кошку. Веник мелькнул в воздухе, и саквояж Драко, подхваченный невидимой силой, раскрылся, вывалив содержимое на пол. Серебряные флаконы блеснули в полумраке. В бане воцарилась тишина. Даже пар, казалось, перестал подниматься. Банник замер над флаконами, как археолог над древним проклятием. Его шерсть встала дыбом. Глаза расширились. — Химия!!! — взвизгнул он так, что доски задрожали. — Химия в моей бане! Срам! Осквернение! — Я... я могу объяснить, — начал Драко, но было поздно. Банник уже вошёл в раж. Веник в его лапе завертелся пропеллером, и в следующее мгновение все вещи Драко — мантия, полотенце, сменная рубашка, даже носовой платок с монограммой — взмыли в воздух и вылетели в приоткрытую дверь, аккуратно сложившись в сугробе снаружи. — Уходи! — орал Банник, наступая на Драко. — С твоими отравами чтоб духу не было в моей бане! Вон! Драко попятился, прижимая к груди единственное, что осталось при нём, — шапку-ушанку, которую он так и не снял при входе. Валенки, к счастью, тоже остались на ногах, потому что Банник до обуви не добрался. — Грейнджер! — воззвал он. — Сделайте что-нибудь! Гермиона... смеялась. Она стояла, прижав руку ко рту, и смеялась — тихо, но совершенно неконтролируемо. Слёзы выступили у неё на глазах, и она смахнула их рукавом тулупа. — Простите, — выдавила она. — Простите, Малфой. Я не должна. Но вы бы видели своё лицо. — Моё лицо — это лицо человека, которого вышвыривает из бани дух с веником! — взвыл Драко. — И вы смеётесь! — Я смеюсь, потому что вы, — она перевела дыхание, — снова взяли с собой серебро. После всего, что дед Фрол сказал. Вы... вы неисправимы. Банник, шипя и размахивая веником, выдал финальную тираду: — Уходи, бледный хлыщ! И без извинений не возвращайся! Драко, прижимая ушанку к груди, как последний оплот аристократического достоинства, шагнул за порог. Мороз немедленно вцепился в него, и он остался стоять в одном белье, валенках и шапке — экспонат «Аристократ в сугробе», версия два. Внутри бани Гермиона, всё ещё улыбаясь, повернулась к Баннику. — Уважаемый хозяин, — сказала она, склонив голову. — Прости его. Он глупый, но не злой. И он выбросит свои флаконы. Правда, Малфой? — последнее она произнесла громко, так, чтобы Драко слышал. — Я... — донёсся снаружи страдальческий голос, — ...выброшу. Да. Выброшу. Только пустите обратно, Мерлина ради, тут мороз! Банник поколебался. Потом, смягчённый то ли заступничеством Гермионы, то ли перспективой избавиться от «химии», хмыкнул и отступил в угол. — Ладно, — прошипел он. — Пусть заходит, умница-разумница. Но чтоб без флаконов. И чтоб с уважением. А то веником огребёт. Драко, дрожащий и посиневший, вернулся в баню, предварительно зашвырнув оба серебряных флакона в сугроб — далеко и безвозвратно. Гермиона встретила его кивком. — Вот видите, Малфой. Всё решается уважением. — Это было унизительно, — прошептал Драко, стуча зубами. — Это было смешно, — поправила Гермиона, но в голосе её не было злобы. — Идите. Там тепло.***
Позже — намного позже, — когда Банник, сменив гнев на милость, позволил им попариться (и даже похвалил Гермиону за «правильный» веник), когда жар проник до костей и выгнал холод, когда они, разморённые и молчаливые, сидели в предбаннике и пили травяной чай из термоса, — наступила тишина. Не та враждебная тишина, что была в избе, а другая — тёплая, почти уютная. Гермиона смотрела на Драко. Он сидел напротив, закутанный в тулуп поверх чистого белья (Банник, смилостивившись, вернул ему одежду, но с условием «чтоб без блестяшек»). Его волосы, всё ещё влажные после бани, падали на лоб без обычной укладки, и без геля он выглядел... моложе. Или, может быть, просто человечнее. С него словно смыли слой защитного лака, и теперь сквозь него проглядывал кто-то другой — кто-то, кого Гермиона раньше не видела. — Малфой, — сказала она, сама не зная, зачем. — Почему вы такой... колючий? Он поднял голову. В глазах мелькнуло привычное раздражение — но оно быстро погасло, сменившись чем-то усталым. — Колючий? — переспросил он. — Ну да. Вы всё время язвите. Даже когда никто не нападает. Даже когда вам помогают. Почему? Драко долго молчал. Потом вздохнул и отвёл взгляд. — Привычка, Грейнджер. Защитный механизм. В Мэноре иначе было нельзя. Если ты показывал слабость — тебя съедали. Не буквально, — добавил он с кривой усмешкой, — но достаточно близко. Гермиона кивнула. Она понимала. Не так, как понимают из книг, а как понимают, пройдя через своё: через косые взгляды в школе, через шёпот за спиной, через грязь на страницах «Ежедневного пророка». Она тоже знала, что такое быть настороже. — А здесь? — спросила она тихо. — Здесь можно? Драко повернулся к ней. В свете масляной лампы его лицо казалось совсем незащищённым. — Я не знаю, — сказал он. — Я не пробовал. Что-то в его голосе — надтреснутое, почти робкое, — заставило Гермиону замереть. Она вдруг остро, почти физически ощутила, как мало она знает о человеке, который сидит напротив. И как много, оказывается, хочет узнать. Она отвела взгляд первой. — Попробуйте, — сказала она и поднялась, собирая посуду. — Хотя бы здесь. Хотя бы со мной. Он не ответил. Но когда она, уже у двери, оглянулась, то заметила, что её сапоги — мокрые, небрежно брошенные у порога, — кто-то аккуратно подвинул поближе к печке. Драко сидел к ней спиной и делал вид, что смотрит в огонь.***
Вечером они сидели у печки. Избу удалось немного прогреть: Гермиона, вдохновлённая банным опытом, попробовала разжечь её снова — и на этот раз, дунув на пальцы с искренней просьбой о тепле, а не с мыслью «это невозможно», добилась успеха. Огонь горел ровно, тихо потрескивая, и по стенам плясали тени. Радиоприёмник, переживший день без приключений, теперь транслировал что-то почти лирическое — про осень, разлуку и «ты меня не жди». Драко, закутанный в тулуп, смотрел в огонь. — Малфой, — позвала Гермиона. Он вздрогнул. — Что? — Я хотела спросить. Сегодня, когда мы говорили о защитном механизме... вы сказали правду? — Я вообще редко вру, Грейнджер, — сказал он, не оборачиваясь. — Это утомительно. Сарказм — да, сколько угодно. А врать... нет. Не вам. Гермиона помолчала. Потом решилась: — А если бы вы верили в гадания, Малфой... что бы вы сделали? Он медленно повернулся. В тусклом свете его лицо казалось почти незащищённым — как там, в предбаннике. — Я бы потребовал перебросить, — сказал он наконец, и в голосе его не было ни капли сарказма. — И чтобы в этот раз не валенком. А чем-нибудь более... достойным вас. Гермиона так и застыла с кружкой чая в руках. А Драко, осознав, что сказал, резко отвернулся к стене и натянул тулуп до самого подбородка. — Но я, разумеется, не верю, — донеслось из-под тулупа. — Это был ветер. — Конечно, Малфой, — тихо ответила она, пряча улыбку. — Конечно, ветер. Радиоприёмник запел новую песню — про то, как «не бойся, я с тобой». Гермиона не стала ничего записывать. Она просто сидела и смотрела, как за окном, в сгущающихся сумерках, тихо падает снег. А где-то в углу, на печке, довольный Банник перебирал берёзовые веники и думал, что эти двое, кажется, не совсем безнадёжны. Для англичан.
