Догнать. Сожрать. Согреть.

      Мир стал другим.       Снег под спиной из белого превратился в серо-синий, с прожилками льда, похожими на вены. Руки Ромы, прижимающие плечи, теперь были лапами. Пальцы толще, ногти темнее, на тыльной стороне — редкие жёсткие волоски, которых Антон раньше не замечал. Он видел их слишком чётко, как в микроскоп: каждый завиток, каждую чёрную точку волосяной луковицы. И запах теперь был не просто запахом, а вкусом на задней стенке горла, текстурой на нёбе, тяжестью в лёгких. Рома пах сладкой, тошнотворной гнильцой пасти, и ещё, неожиданно, хвоей. Будто Рома спал в сосновом лапнике, и длинные тонкие иголки вросли ему в кожу.              В классе он таким не был. Никогда. Антон помнил, как однажды, в прошлом году, Рома зашёл в раздевалку после физры, и от него пахло потом и дешёвым гелем для душа. Нормально. По-человечески. А сейчас, в этом лесу, пахло зверем. Не так, как пахнет собака или кошка, а так, как пахнет само понятие хищника, вывернутое наизнанку, пропущенное через ноздри, как через ножевую решётку мясорубки, прямо в мозг.              В Ромином лице, нависающем сверху, не осталось ничего от одноклассника, от хулигана, от мальчишки, который курил за школой и подворовывал сигареты в ларьке. Это была маска. А под маской — пасть, а в пасти — язык, который облизнул губы медленно, смачно, так, что Антон услышал мокрый, чавкающий звук, как будто Рома пробовал на вкус воздух прямо у него над лицом.       — Ты… — начал Антон и не смог закончить. Потому что грудь сдавило. От предвкушения.       Рома молчал, и пальцы его на плечах Антона вцепились так, что кости заныли. Больно. Весомо. Как будто он проверял, не сломается ли добыча, если чуть надавить. Антон дёрнулся, попытался выскользнуть вбок, туда, где снег был рыхлее, где можно было перекатиться и вскочить, но Рома предугадал. Придавил всем телом, колено упёрлось в живот, и от этого давления внутри что-то откликнулось. Тёплое, постыдное, не вовремя.       — Не дёргайся, — Ромин голос сел до хриплого, грудного шёпота. — Всё равно не пущу.       Антон поднял руку, чтобы оттолкнуть, и упёрся ладонью в Ромину грудь, где под курткой, под свитером, под футболкой сердце билось как у зверя, который готовится к броску. Раз в две секунды.              Такое же сердце Антон чувствовал во сне, сотни раз. Он лежал на спине, а сверху наваливалась тяжесть, и сердце билось медленно, как капли смолы, падающие в воду. И каждый раз он знал, что умрёт. А потом просыпался. Но сейчас это был не сон, и тяжесть была настоящей.              — Отпусти, — повторил Антон твёрже. В голосе прорезалось что-то, чего он сам не ожидал. Злость. На Рому, на себя, на этот снег, на темноту, на то, что он не может пошевелиться, потому что тело слушается не его, а того, другого, что сидит глубоко в основании черепа. — Слышишь? Отпусти, Пятифан. Или я…       — Или ты что? — Рома усмехнулся. Усмешка вышла кривой, с обнажением клыков. — Укусишь?              Укусишь. Смешно. Заяц не кусает волка, а убегает. Но иногда, когда загоняют в угол, заяц бьёт задними лапами. И бьёт так, что вспарывает брюхо. Потому что выбора нет.              Антон не ответил. Он просто сделал это: рванулся вверх, лбом в переносицу, со всей дури, как видел в фильмах, где герой вырубает противника с одного удара головой. Хрустнул хрящ. Боль вспыхнула белым, Антон зажмурился, почувствовал, как по лбу потекла тёплая струйка крови. И одновременно Рома качнулся. Откинулся назад, на секунду ослабив хватку.       Сейчас!       Антон рванул плечами, выскользнул, перекатился по снегу, вскочил на четвереньки, потом на ноги. Колено прострелило болью, но он побежал. Не глядя, в сторону калитки. К свету. К дому. К людям.       Он успел сделать три шага. На четвёртом его догнала Ромина рука. Пальцы сомкнулись на щиколотке, и Антон рухнул лицом в снег, будто подкошенный. Снег забился в рот, в нос, в глаза: холодный, мокрый, с привкусом земли и сосновой хвои. Он закашлялся, попытался отползти, но Рома уже был сверху. Снова. Теперь по-другому, сзади. Колено между лопаток, рука на затылке, прижимающая лицом в снег.       — Дурак, — выдохнул Рома. И в этом «дурак» было что-то странное. Не злое. Почти ласковое. — Ну куда ты бежишь? Посмотри хоть.       Он надавил на затылок, поворачивая голову Антона в сторону. Свет. Квадрат окна. Жёлтый, тёплый, обманчиво близкий, метрах в пятнадцати. И там — калитка. Выступила из тьмы, стала узнаваемой. До тех пор знакомой, что внутри всё сжалось от досады, отчаяния, разочарования. Покосившийся штакетник, ржавая сетка-рабица, кривая берёза у столба. Он бывал здесь один раз, два года назад, когда отец посылал его передать что-то соседям. Это был его, Ромин дом. Чёрный бревенчатый сруб с подслеповатыми окнами, верандой, заваленной дровами, и запахом логова.       Антон вспомнил, как Рома бежал параллельно, не обгоняя, не отставая. Как неожиданно возник на пути, когда до спасительного света оставалось три шага. Он не догонял. Он направлял. К тупику, к месту, где можно взять без боя.       — Ты… — Антон дёрнулся снова, попытался выскользнуть из-под чужого тела. — Ты специально. Это твой дом. Ты зачем меня сюда?..       Рома резко мотнул головой, как пёс, отгоняющий муху. На его лице мелькнуло что-то похожее на удивление или, может, на стыд. Но тут же пропало, съеденное тем самым другим, что сидело под кожей.       — Заткнись, — сказал Рома, и в его голосе была боль. Физическая, настоящая боль, будто Антон своим вопросом, как пальцем, ткнул в открытую рану. — Не знаю я. Просто… просто бесишь ты меня.       — Бешу? — Антон изогнулся, дёрнулся, и Рома выдохнул, но не отпустил. Только сжал пальцами волосы на затылке сильнее. — Ты за мной гнался, урод!       — А ты бежал! — рыкнул Рома. Глаза сузились, в уголках рта собралась белая, густая слюна. — Вечно бежишь! И я за тобой, как пёс, блядь! Чё ты от меня бегаешь?              Что он от него бегает? Хороший вопрос. Антон сам не знал ответа. Бегал, потому что внутри кто-то кричал: «Беги, он догонит». Но этот же кто-то, когда Рома наваливался сверху, вдруг замирал и подставлял шею. Как сейчас. Как всегда. Как много веков подряд.              — Мы с тобой… — начал Антон и замолчал. Потому что не знал, как назвать то, что между ними было.              «Враги»? Слишком просто. «Жертва и хищник»? Тоже не то. В этом круге, в этом кольце уробороса, не было места таким простым словам. Было только: «Я тебя помню. И ты меня помнишь. Мы уже делали это. Много раз. И всегда всё заканчивалось одинаково: ты меня сжирал, я умирал, и мы начинали сначала».              — Отпусти, — в который раз сказал Антон. Голос прозвучал глухо, из-под снега. — Пожалуйста.       Рома замер. Пальцы на затылке дрогнули. Не ослабли, но задумались. Антон чувствовал, как тяжесть тела сверху давит на позвонки, как тёплое, прерывистое дыхание шевелит волосы на затылке. И вдруг это дыхание коснулось шеи. Открытой полоски между шарфом и воротником. Рома наклонился ниже, и Антон кожей ощутил приближение сухих, горячих губ.       — Пахнешь, — прошептал Рома. Его голос вибрировал прямо на границе слышимого. — Как… не знаю. Как то, что я хочу.       И лизнул.       Язык — горячий, шершавый, как у кошки — провёл по коже за ушной раковиной, спустился на шею, на позвонок, который торчал из-под воротника. След остался влажным, и на морозе эта влага мгновенно превратилась в ледяную полосу, но под ней кожа горела. Горела. Заяц внутри Антона выгнул спину, подставляя шею, и это было самое отвратительное, самое неправильное ощущение в его жизни. Он должен был брыкаться, царапаться, вырываться. Вместо этого он замер. Потому что там, где прошёлся язык, прошёлся огонь. И этот огонь спустился в живот, сжал что-то внутри в тугой узел, и Антон понял с ужасом: ему нравится.              «А что, если не кусать? — пронеслось в голове обрывком чужой мысли, не своей. — Что, если не рвать, а гладить? Не убивать, а…»       Он не знал такого. Ни в одной из жизней, сколько их было, волк не лизал его, только рвал. А этот — лижет.       — Нет, — сказал он вслух. Дёрнулся, ударил локтем назад, куда-то в бок, в рёбра. Рома хмыкнул, но не отпустил. Наоборот, прижал сильнее, грудью к спине, и теперь Антон чувствовал всё. И чужое медленное, тяжёлое сердце. И чужое частое, сбивчивое дыхание. И чужое твёрдое, горячее, как печка, тело. И что-то ещё. Антон не сразу понял. А когда понял, кровь бросилась в лицо.       — Ты… — прохрипел он. — Ты что, больной?       Рома не ответил. Он отстранился ровно настолько, чтобы перевернуть Антона на спину. Снег под лопатками просел, впуская холод, но холод уже не имел значения. Значение имели только Ромины глаза — тёмные, расширенные, с тем самым рыжим отблеском, который теперь горел в глубине самого зрачка. И губы. Приоткрытые, влажные.       — Больной, — повторил Рома. И прозвучало это как приговор. Самому себе.       Он наклонился. Медленно, так медленно, что Антон успел увидеть каждую трещинку на его губах, и свой ужас, отражённый в чужом зрачке. И в тот момент, когда расстояние между их ртами сократилось до нуля, Антон успел подумать: это неправильно. Это неправильно. Это неправильно.       Но что, если неправильно — это и есть правильно? Что, если цикл можно разорвать не смертью, а поцелуем? Что, если вековая погоня закончится не хрустом костей, а… этим?              Рома ударил. В губы. Впился грязно, неумело, с размаху. Промахнулся, попал в угол рта, в щёку, в нос. Зубы скользнули по коже, оставляя царапины. Антон дёрнулся, попытался отвернуться, но Рома свободной рукой схватил его за подбородок, пальцем смял ямочку под нижней губой и зафиксировал голову.       — Не рыпайся, — выдохнул он в открытый рот Антона.       И второй поцелуй, если это можно было назвать поцелуем, пришёлся точно в цель. Рома впился в его нижнюю губу, не спрашивая, так, как вгрызаются в еду, когда голоден уже слишком долго. Антон почувствовал вкус солёной крови, металла, огня… И ответил. Поймал Ромину губу и прикусил. Кровь смешалась со слюной, и этот коктейль был отвратителен и сладок одновременно, как запретный плод, который нельзя пробовать, но язык уже слизывает.              В другой раз, в другой жизни, этот укус был бы первым глотком. Началом конца. Сейчас… сейчас он был просто укусом. Не смертельным. Не завершающим. Просто — «ты здесь, и я здесь, и мы делаем это по-другому».              Рома зарычал. В горле. Низко, басовито, и звук прошил Антона насквозь, от рта до позвоночника, заставляя тело выгибаться навстречу. Руки, которые до этого прижимали к земле, теперь лезли везде. Одна — в волосы, сжимая, дёргая, заставляя запрокинуть голову. Вторая — под куртку, под свитер, на голый живот, и пальцы там были холодными, но от них оставались горячие следы, будто Рома его клеймил.       Антон царапался. Ногтями по щеке, оставляя четыре параллельные полосы. По шее, там, где билась артерия, где под кожей пульсировала волчья кровь. Рома не отдёрнулся. Наоборот, прижался щекой, навстречу, будто боль была частью ласки. Или наградой.       — Бешеный, — выдохнул Антон в его рот. Между поцелуями, между укусами. — Ты бешеный.       — А ты мой, — ответил Рома. И сам испугался своих слов. Антон увидел этот страх, он мелькнул в глубине глаз, на секунду, но исчез, подавленный тем самым, звериным.              Антон знал этот страх. Он сам чувствовал его, когда бежал и понимал, что не хочет убегать. Когда падал и понимал, что падает не от усталости, а чтобы его настигли. Когда слышал за спиной шаги и чувствовал не ужас, а облегчение. Наконец-то. Вечный цикл. Круг, который нельзя разорвать, потому что каждое воплощение повторяет предыдущее: хищник преследует, жертва убегает. Но что, если остановиться? Что, если жертва перестанет бежать, а хищник — кусать?              Они катались по снегу. Антон попытался перевернуть Рому, оседлать, чтобы хотя бы на секунду оказаться сверху, но Рома был тяжелее. Сильнее. Он просто перекинулся на бок, увлекая Антона за собой, и они покатились вниз по небольшому склону, к забору, к той самой калитке. Снег лез за шиворот, в рукава, в ботинки. Холод и жар смешались в единое чувство, которое нельзя было назвать ни болью, ни удовольствием. Это было быть. Быть здесь, в этом снегу, под этим небом, в этих руках, которые пахли волчатиной и железом. Это даже не была драка. Драка — это когда каждый хочет победить. Здесь никто не хотел побеждать. Здесь каждый хотел продолжать.              Продолжать что? Погоню? Или этот новый, странный танец, в котором укус равен поцелую, а боль равна ласке?              Антон занёс кулак — ударить? И не смог. Рука замерла в воздухе, потом опустилась, и пальцы сами собой легли на Ромину щёку. Кровь. Грязь. Снег, тающий на горячей коже. Антон провёл большим пальцем по скуле, по царапинам, которые сам же и оставил, и Рома закрыл глаза. Приоткрыл рот. И замер. Как щенок, которого гладят по животу.       — Чего ты хочешь? — прошептал Антон. Губы распухли, на вкус были как сырое мясо. — Скажи. Чего.       Рома молчал. Его грубые пальцы в мозолях скользнули по щеке Антона, по скуле, по виску. Почти нежно. Почти ласково. Это было страшнее любого удара. Потому что ласка от того, кто должен рвать, — это извращение.       — Я не знаю, — выдохнул Рома, и в этом признании была какая-то звериная тупость, которая не умеет называть вещи своими именами. — Я просто… ты бежишь, а я за тобой. И внутри… жжёт. Понимаешь? Жжёт, блядь.       Он прижался лбом к губам Антона. Горячим, сухим лбом.              «Это не ты, — хотел сказать Антон. — Это тот, кто внутри тебя. Волк. Он хочет меня сожрать. Но ты — ты, блядь, Рома Пятифанов, шестнадцатилетний ты долбоёб — ты хочешь… чего?»              — Жжёт, — повторил Рома шёпотом. И его рука скользнула ниже, с лица на шею, с шеи на грудь, на живот. Замерла на поясе джинсов. Не двигалась. Просто лежала, тяжёлая, горячая, и Антон вдруг понял, что там, внизу, у него самого всё горит. От прикосновения, от взгляда, от того, как Рома прерывисто, со стоном дышит, будто пытается его проглотить.       Это неправильно. Это хуёво. Это нельзя, нельзя, нельзя, — стучало в голове.       Рома дрожал. Весь, крупно, как в лихорадке. Его дыхание стало хриплым, рваным, и между этими вдохами он шептал что-то неразборчивое, ругательства, наверное, или молитвы. Антон не разбирал слов. Он чувствовал только тепло, тяжесть, пульс — чужой и свой, перепутанные, как два сердца, бьющиеся в одной грудной клетке.       — Вставай, — вдруг сказал Рома. Себе или Антону, непонятно. Он поднялся с колен, потянул за собой. Антон попытался вырваться, но Рома схватил за капюшон. Дёрнул. Ткань всхлипнула, воротник впился в горло, перекрывая дыхание. — Вставай, говорю.       И потащил. За шкирку, как котёнка, как добычу, как своё.       Антон упёрся ногами в снег. Дорожка к дому узкая, занесённая, с чёрными следами чьих-то ботинок. Крыльцо прогнившее, с отломанной ступенькой. Дверь обита дерматином, с замочной скважиной, напоминающей бездонный чёрный рот.       — Пусти! — зашипел Антон. — Пусти, урод!       Рома не слушал. Он открыл дверь, и, когда та поддалась с противным скрипом, изнутри пахнуло теплом, смешанным с перегаром, дешёвыми сигаретами и ещё чем-то кислым, мужским, тяжёлым. Антон попытался ухватиться за косяк, но Рома оторвал его пальцы, небрежно, по одному.       — Дома никого, — сказал он, и в голосе промелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Не ори, всё равно не услышат.       Он втолкнул Антона в прихожую. Темно, только из дальней комнаты пробивается полоска света, видимо, телевизор работает. Пахло псиной. Сильно, навязчиво. Антон вдруг понял, что этот запах идёт не от собаки, а от самого Ромы. От его куртки, от его волос, от его кожи.       — Раздевайся, — сказал Рома, закрывая дверь.       Щеколда звякнула. И в этом звуке Антону послышалось то, что он слышал во сне сотни раз: лязг челюстей, смыкающихся на горле.