Сладкая вата и лезвие

Они почти привыкли. Нацуки ловила себя на том, что уже не вздрагивает, когда Сайори обнимала её сзади, пока она раскладывала мангу на столе. Она даже перестала отмахиваться, когда розоволосая подруга бесцеремонно забиралась на подоконник рядом и клала голову ей на плечо. — Ты пахнешь клубникой, — сказала однажды Сайори, и в её голосе не было обычной игривости, а только тихая, спокойная нежность. — Это твой шампунь, — ответила Нацуки, не глядя на неё. — Ты его вчера у меня забыла. — А. — Девушка улыбнулась и ткнулась носом ей в шею. — Значит, теперь мы пахнем одинаково. Нацуки ничего не сказала, но её щёки залились краской. Ей нравилось это «мы». Они сидели так, слушая, как за окном шумит ветер, и за это время никто не заходил. Клуб начался бы только через час. У них ещё был целый час — только вдвоём, только их секретное время. — Нацуки, — прошептала Сайори, и её дыхание коснулось уха. — М? — Я хочу… — она замолчала, подбирая слова. — Я хочу, чтобы так было всегда. — Будет, — ответила Нацуки, сама не веря в это, но ей хотелось, чтобы Сайори поверила. Она повернулась и посмотрела на неё — на её синие глаза, на розовые щёки, на огромный красный бант, который вечно съезжал набок. Сайори улыбнулась, и эта улыбка была такой же яркой, как первый луч солнца после долгой зимы. — Поцелуй меня, — попросила она шёпотом. Нацуки не ответила. Она просто наклонилась вперёд, и их губы встретились. Поцелуй был мягким, почти невесомым, как лепесток, упавший на воду. Сайори придвинулась ближе, обхватила её лицо ладонями, и этот жест был таким нежным, что у Нацуки защемило в груди. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как по спине бегут мурашки, и как мир за окном перестаёт существовать. — Ты… — начала она, отрываясь от Сайори, но договорить не успела. — Ой! Сайори дёрнулась, и Нацуки тоже инстинктивно отпрянула, словно их застукали за чем-то постыдным. Они синхронно повернулись к двери. В дверях стояла Моника. Её длинный каштановый хвост был перетянут белой лентой, и пара прядей обрамляла лицо, придавая ей мягкий, почти невинный вид. На ней был тот же строгий школьный пиджак, тёплый серый блейзер поверх коричневого жилета и белая блуза с красным бантом, который на фоне её идеальной, спокойной улыбки казался почти насмешкой. В отличие от Нацуки и Сайори, её ноги обтягивали не белые гольфы, а длинные чёрные гольфы, которые подчёркивали её «инаковость»: она всегда была словно из другой истории, стояла прямо, смотрела в глаза, а не в сторону, и эта прямая, открытая поза сейчас, в полумраке пустого класса, внушала странное беспокойство. — Моника! — воскликнула Сайори, пытаясь придать голосу беззаботность. — Ты сегодня рано… — Извините, что помешала, — улыбнулась та, и её голос был ровным и спокойным, как всегда. В нём не было ни осуждения, ни удивления — только та странная, мягкая доброжелательность, которая успокаивала и пугала одновременно. — Я просто хотела оставить расписание для сегодняшнего заседания. — Она положила на стол листок и уже взялась за дверную ручку, как вдруг остановилась. — Ой, и ещё… Нацуки, сегодня после клуба ты можешь задержаться? Мне нужна помощь с бумагами. Нацуки кивнула, чувствуя, как внутри неё разрастается неприятное предчувствие. Что-то было не так. Взгляд Моники скользнул по Сайори, задержался на секунду на её запястье, которое та, сама того не замечая, прижимала к груди, и Нацуки показалось, что в изумрудных глазах мелькнуло что-то похожее на... удовлетворение? — Отлично, — Моника мягко улыбнулась, и в этой улыбке, такой правильной, такой идеальной, было что-то от куклы. — Тогда до встречи. Дверь закрылась. Сайори вздохнула с облегчением. — Фух... Я думала, она нас видела. — И что? — огрызнулась Нацуки, пытаясь скрыть собственное смущение, но её голос прозвучал слишком резко, даже для неё самой. — Ничего, — Сайори покачала головой, и её улыбка стала чуть грустнее. — Просто... она иногда смотрит так, будто всё знает. — Это она просто... Моника, — ответила Нацуки, пожав плечами. — Ей вечно надо всё контролировать. Она сама не понимала, почему защищает Монику. Может, потому что не хотела признаваться даже себе в том странном, липком беспокойстве, которое поселилось в груди после этого короткого разговора. --- После занятий, когда клуб закончился и все разошлись, Нацуки осталась. Сайори ушла последней, бросив на неё долгий, тревожный взгляд, но Нацуки сделала вид, что не заметила. Моника сидела за своим столом и что-то писала в блокноте. Её длинный каштановый хвост лежал на плече, и при каждом движении перламутровая белая лента, перевязывающая его, мягко отсвечивала на свету. Две длинные пряди обрамляли лицо и падали почти до груди, придавая её профилю мягкость, которой, как подозревала Нацуки, на самом деле не было. — Ты хотела поговорить, — сказала Нацуки, подходя ближе. Не вопрос — утверждение. Моника отложила ручку и повернулась к ней. Её изумрудные глаза — такие яркие, что казалось, они светятся в полумраке класса — смотрели внимательно, изучающе, но без враждебности. — Присядь, — она указала на стул рядом. Нацуки подчинилась. Ей не нравилось, что её голос звучал как приказ, но спорить не хотелось. — Я заметила, что в последнее время вы с Сайори стали очень близки, — начала Моника, и её улыбка была по-прежнему мягкой, почти материнской. — Это мило. Дружба — важная часть нашего клуба. «Дружба». Нацуки передёрнуло от этого слова. — Мы просто… проводим время вместе, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тебя это беспокоит? — О, нет, что ты! — Моника рассмеялась, и этот смех был таким искренним, таким естественным, что Нацуки почти поверила. — Я просто переживаю за вас обеих. Сайори иногда кажется… хрупкой. Ты не находишь? Нацуки сжала кулаки под столом. — Она сильнее, чем ты думаешь. — Конечно, — легко согласилась Моника и, помолчав, добавила: — Просто будь осторожна. Иногда мы не замечаем, как причиняем боль тем, кого любим. Она сказала это таким спокойным, почти беззаботным тоном, словно обсуждала погоду. Но взгляд её изумрудных глаз вдруг стал жёстче. — Что ты имеешь в виду? — спросила Нацуки, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Ничего конкретного. — Моника пожала плечами и снова взялась за ручку, давая понять, что разговор окончен. — Просто прошу: не делай ей больно, хорошо? Она тебе доверяет. Нацуки встала, не попрощавшись, и вышла в коридор. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала: Моника что-то задумала. Но что? На крыльце школы она достала телефон и написала Сайори: «Ты уже дома?» Ответ пришёл через минуту: «Да. А ты?» «Скоро буду. Жди». Она хотела добавить: «Мне страшно» — но стёрла. Не хотела пугать. Сайори и так была слишком хрупкой для этого мира. Однако, спускаясь по лестнице, Нацуки вдруг поняла: Моника знала про них с Сайори больше, чем они сами. И это знание было оружием. --- Через три дня Нацуки нашла в своём шкафчике конверт. Внутри был листок бумаги, исписанный аккуратным, каллиграфическим почерком. Она узнала его сразу — Моника всегда писала так, словно выводила каждую букву с особым, почти медитативным старанием. «Нацуки, я давно хотела тебе сказать, что восхищаюсь твоей силой. Ты всегда знаешь, чего хочешь, и не боишься этого добиваться. Это редкое качество. Но иногда люди, которых мы любим, не могут справиться с нашей любовью. Она их раздавливает. Ты не боишься, что это случится с Сайори?» Нацуки перечитала записку три раза. Потом сжала её в кулак. Она знала, что Моника манипулирует ею. Она знала, что не должна верить ни одному её слову, но в голову закралась страшная мысль: а что, если Моника права? Что, если её чувства и правда сломают Сайори? Ту, которая смеётся так громко, что дрожат стёкла, и печёт кривое печенье, и плачет по ночам в ванной, думая, что никто не слышит. В тот вечер Нацуки долго не могла уснуть. Она лежала на кровати, смотрела в потолок и вспоминала, как Сайори сказала: «Я хочу, чтобы так было всегда». А что, если не будет? Записка от Моники была только началом, хотя Нацуки тогда ещё не знала этого и пыталась убедить себя, что ничего страшного не происходит, что Моника просто заботится о них, что в её словах нет скрытого смысла, но внутри уже поселился холодок, который не проходил даже в самые тёплые моменты, проведённые с Сайори. Она сожгла записку в тот же вечер, наблюдая, как аккуратные буквы скручиваются и чернеют, и чувствовала, как вместе с ними сгорает что-то ещё — может быть, её вера в то, что их секретное счастье может длиться вечно. Пепел она смыла в унитаз, чтобы никто не нашёл, но мысли остались, въевшиеся в голову, как тот самый запах гари, который не выветривался из квартиры ещё несколько часов. Через два дня Моника подошла к Сайори перед началом клуба, когда Нацуки задержалась в туалете, и это было сделано так естественно, так небрежно, что Сайори даже не насторожилась. Моника просто присела рядом, поправила идеально ровную ленту в волосах и сказала, глядя в окно, будто размышляла вслух: — Ты заметила, что Нацуки в последнее время какая-то нервная? Мне кажется, она переживает из-за учёбы. Ты бы поговорила с ней, как лучшая подруга. Вы же лучшие подруги, правда? Сайори кивнула, хотя слово «подруги» кольнуло её где-то под рёбрами, потому что они были не просто подругами, а чём-то большим, и она ненавидела, когда это называли чужим, слишком простым словом. Моника улыбнулась той своей тёплой, почти материнской улыбкой, и её изумрудные глаза блестели в лучах заходящего солнца, когда она добавила: — Просто иногда мы не замечаем, как сильно можем ранить друг друга, даже когда хотим как лучше. Ты ведь не хочешь сделать ей больно? Сайори покачала головой, чувствуя, как внутри разрастается липкое, неприятное беспокойство, и спросила, стараясь, чтобы голос звучал спокойно: — А что я могу сделать не так? Моника лишь пожала плечами и встала, поправляя юбку, и сказала, бросив взгляд на дверь, где уже слышались шаги Нацуки: — Ничего, если ты будешь осторожна. Просто помни, что её чувства тоже важны. Иногда мы так увлекаемся своими переживаниями, что забываем о тех, кто рядом. С этими словами она отошла к своему столу, и, когда Нацуки вошла в класс, Моника уже листала какие-то бумаги, улыбаясь им обеим своей идеальной, ничем не отличающейся от обычной улыбкой. Нацуки посмотрела на Сайори, и в её взгляде было что-то новое — не нежность, не привычное ворчание, а тревога, которую она пыталась спрятать, но не могла. — Она что-то сказала тебе? — спросила Нацуки, подходя ближе и понижая голос. — Просто спросила, как дела, — ответила Сайори, но её улыбка вышла кривой, и Нацуки заметила это. В тот день они почти не разговаривали, и впервые за долгое время их совместное молчание было не уютным, а тяжёлым, как мокрое одеяло, которое накинули на плечи и забыли снять. Следующая неделя стала испытанием для обеих. Моника не делала ничего явного, ничего такого, к чему можно было бы придраться. Она просто была рядом — слишком часто, слишком внимательно, слишком доброжелательно. Она хвалила стихи Сайори, говорила, что те полны глубины и искренности, а потом, будто невзначай, замечала, что некоторые строчки звучат чересчур пессимистично, и спрашивала, не случилось ли чего, и не хочет ли Сайори поговорить с ней, как с президентом клуба, как с другом, потому что друзья всегда поддержат, а она, Моника, всегда готова выслушать. Сайори отмахивалась, говорила, что всё в порядке, но внутри неё что-то ломалось, потому что она и сама знала, что её стихи становятся темнее, и она не могла с этим ничего поделать. Она начала просыпаться по ночам от того, что не могла дышать, и сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене, пока за окном не начинало светать. Она перестала приносить в клуб домашнюю выпечку, потому что у неё не было сил даже на это, и когда Нацуки спросила, почему больше нет печенья, Сайори только улыбнулась и сказала, что просто нет настроения. Нацуки не поверила, но не стала настаивать, и это молчание между ними стало ещё одним кирпичиком в стене, которая медленно, но верно росла. Однажды, когда они остались вдвоём в классе после того, как все разошлись, Нацуки подошла к Сайори и, взяв её за руку, сказала, глядя прямо в глаза: — Ты изменилась, ты стала какой-то другой. Что происходит? Сайори хотела ответить, что ничего не происходит, что всё хорошо, что она просто устала, но слова застряли в горле, потому что это была ложь, а врать Нацуки она не умела. — Моника говорила со мной, — наконец призналась она, опуская взгляд. — Несколько раз. Она говорит, что я должна быть осторожнее, что я могу сделать тебе больно. Нацуки почувствовала, как в груди разливается холод. — Что значит — сделать мне больно? — Не знаю, — прошептала Сайори, и её голос дрожал, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Она говорит, что мои чувства... слишком сильные. Что они могут тебя раздавить. Нацуки сжала её руку так сильно, что пальцы побелели, и сказала, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало: — Не слушай её. Она ничего не знает о нас. О тебе. О том, что я чувствую. — А что ты чувствуешь? — спросила Сайори, поднимая голову, и в её синих глазах стояли слёзы, которые она сдерживала из последних сил. Нацуки не ответила. Она просто наклонилась и поцеловала её, и в этом поцелуе было всё, что она не умела говорить словами, — и страх, и нежность, и обещание, что она никуда не уйдёт, даже если Моника будет шептать им обеим самые страшные правды. Но когда они оторвались друг от друга, Нацуки заметила, что дверь класса приоткрыта. Она подошла и выглянула в коридор. Никого. Только свет в конце коридора погас, будто кто-то только что его выключил. В пятницу Нацуки снова нашла в своём шкафчике конверт. На этот раз внутри был не листок, а фотография — сделанная тайно, с большого расстояния, на которой они с Сайори сидели на подоконнике, и голова Сайори лежала на её плече. Сзади кто-то приписал аккуратным, каллиграфическим почерком: «Вы так красивы вместе. Жаль, что это не может длиться вечно». Нацуки сжала фотографию в кулак, и её первым желанием было разорвать её на мелкие клочки, но она сдержалась. Вместо этого она сунула снимок в карман и пошла искать Монику. — Это ты? — спросила она, заходя в класс, где Моника раскладывала бумаги. Моника подняла голову и посмотрела на неё своими изумрудными глазами, в которых не было ни тени удивления. — Что именно? — спросила она, и её голос был таким же мягким, как всегда. — Фотография. Записки. Твои разговоры с Сайори. Ты хочешь нас поссорить? Моника отложила бумаги и встала, и в этот момент она выглядела выше, чем обычно, хотя Нацуки знала, что они одного роста. — Я хочу, чтобы вы были счастливы, — сказала Моника, и в её голосе не было лжи, но и правды тоже не было. — Но счастье не может быть построено на лжи. Ты думаешь, что Сайори сможет быть счастлива с тобой? Ты, которая боится даже взять её за руку при посторонних? Которая называет её «подругой», когда кто-то слышит? Она заслуживает большего, Нацуки. Нацуки почувствовала, как слёзы подступают к горлу, но она не дала им пролиться. — Это не твоё дело, — прошептала она, и её голос сорвался. — Я просто хочу, чтобы ты поняла, — Моника сделала шаг вперёд и оказалась так близко, что Нацуки чувствовала её запах — что-то цветочное, сладкое, почти приторное. — Иногда любовь — это не умение держать, а умение отпустить. Она развернулась и вышла, оставив Нацуки одну в пустом классе, и та стояла, глядя в стену, и не знала, что делать — то ли бежать за ней, то ли разрыдаться, то ли сделать вид, что ничего не случилось. Она выбрала четвёртое — уйти домой и лечь спать, надеясь, что утро будет добрее. Но утро не стало добрее. Сайори не пришла в школу. Она не отвечала на сообщения, не брала трубку, и когда после уроков Нацуки прибежала к её дому, дверь была заперта, а свет в окнах не горел. Она села на ступеньки подъезда и, спрятав лицо в ладонях, просидела так, пока не стемнело. Где-то в глубине души она знала, что это Моника, что это она сделала что-то, что-то сказала, что-то сломала, но доказательств не было. Была только тишина. И телефон, который молчал. И холод, пробирающийся под куртку, потому что она забыла надеть шарф, а Сайори всегда говорила ей, что она простудится, и укутывала её сама. Нацуки закрыла глаза и почувствовала, как по щекам текут слёзы, и не могла их остановить, потому что больше не было сил притворяться, что она справляется.