Сладкая вата и лезвие

Ты где я пр1шл@ не н@д0 что значит не надо ты меня б0ишься н3т т0гд@ п0чему я н3 м0гу м0жешь я б0юсь меня себя я н3 х0чу т3б3 б0леть ты уже б0лишь без т3бя с0 мной т0же т0гд@ з@ч3м я н3 зн@ю ск@ж1 я люблю т3бя эт0 н3 пр@вда пр@вда т0гд@ п0чему т@к б0льн0 п0т0му чт0 мы ест@мь мы ест@мь 999 999 Телефон застыл. Я смотрела на экран, где последнее сообщение Сайори горело ровным, спокойным, почти издевательски-белым светом. «Слишком поздно». Что это значит? Где она? Что она сделала? Я нажала на вызов. Трубку не взяли. Нажала снова. Тишина. Гудки, их не было, превратились в низкий, тягучий гул, который, казалось, исходил не из динамика, а из самой темноты вокруг меня. Я отняла телефон от уха. Гул не прекратился. Он был везде. Я посмотрела на экран. Надпись «Вызов...» мигала, но цифры набора стерлись, превратившись в неровные, дрожащие полосы. Строка контакта тоже исчезла. Вместо имени Сайори там было только одно слово: «########». Я сбросила вызов. Тишина в коридоре стала какой-то липкой. Я слышала, как в квартире Сайори за стеной что-то упало. Глухой, мягкий звук, словно на пол уронили тяжёлую книгу. Или что-то другое. — Сайори? — позвала я, хотя знала, что она не ответит. Стучать было бесполезно. Дверь была заперта. Но я всё равно подошла. Прислонилась лбом к холодному дерматину. И замерла. Из-за двери доносился звук. Ровный, механический, жужжащий. Как будто внутри работал принтер. Или пищала электроника. Или плакал ребёнок. Я прижалась ухом ближе. Жужжание сменилось голосом. Монотонным, лишённым интонаций, как у диктора автоответчика. Он читал слова. Не её слова. Мои. — «Я не хочу тебя терять. Я не хочу тебя терять. Я не хочу тебя терять». Она повторяла это снова и снова. Один и тот же текст. Один и тот же тон. И с каждым разом её голос становился всё тише, всё дальше, как будто она говорила из глубины колодца. А потом — щелчок. Голос оборвался. И в наступившей тишине я услышала, как плачет Сайори. Не громко, не взахлёб. Тихо, надрывно, как будто ей не хватало воздуха. Как будто она пыталась плакать, но у неё не получалось. Я ударила в дверь. — Открой! Сайори, открой, пожалуйста! Удар. Ещё один. Ещё. Дверь не поддавалась. Из-за неё донёсся новый звук. Шаги. Медленные, тяжёлые, шаркающие. Словно кто-то волок ноги по полу. Они приближались. Я отступила на шаг. Шаги остановились с другой стороны двери. Тишина. А потом я услышала её голос. Не плачущий. Не надрывный. Спокойный, ровный, почти безжизненный. — Нацуки, — сказала она. — Ты здесь. — Сайори... — прошептала я. — Что случилось? Открой дверь. — Не могу. — Почему? — Потому что меня здесь нет. Я замерла. — Что значит — тебя нет? Ты же говоришь со мной. — Это не я. Её голос дрогнул. На секунду в нём проскользнула та самая, знакомая, живая интонация. Но она тут же исчезла, растворилась в холодной, механической пустоте. — Тогда кто? Вместо ответа я услышала, как внутри щёлкнул замок. Дверь медленно, со скрипом, приоткрылась. В щели было темно. Я не видела ничего — ни лица, ни рук, ни силуэта. Только черноту. — Заходи, — сказал голос. Я не пошевелилась. — Заходи, Нацуки. Я шагнула вперёд. Толкнула дверь. Она распахнулась, ударившись о стену, и я вошла в квартиру, где не было света. Ни одного окна. Ни одной лампы. Только тьма, которая давила на глаза, заставляя их слезиться. — Сайори? Тишина. Я сделала ещё шаг. Наступила на что-то мягкое. Наклонилась и провела рукой по полу. Бумага. Листы, исписанные мелким, дрожащим почерком. Их было много — десятки, сотни — они покрывали весь пол, шуршали под ногами, прилипали к подошвам. Я подняла один и поднесла к лицу. В темноте я не могла прочесть ни слова. Но я чувствовала текст. Буквы были вдавлены в бумагу так глубоко, что их можно было ощутить пальцами. Я лгу. Я лгу. Я лгу. Каждое слово — отдельный лист. Тысячи и тысячи признаний, которые никто не должен был увидеть. — Сайори, где ты? Никто не ответил. Я пошла вперёд, переступая через бумажные завалы, пока не упёрлась в стену. Провела рукой по обоям. Они были влажными и липкими, как будто их только что покрасили. Или чем-то залили. Я отдернула руку. И в этот момент зажегся свет. Комната, в которой я оказалась, была спальней Сайори. Я узнала её — по плакатам на стенах, по кровати с розовым покрывалом, по стопке манги на тумбочке. Но всё было не так. Обои потемнели, покрылись тёмными, рваными полосами, похожими на следы от когтей. Плакаты висели криво, некоторые были разодраны. Манга валялась на полу, раскрытая на страницах, которые я не могла разобрать. А на кровати сидела Сайори. Она была в школьной форме, волосы — спутанные, красный бант — съехал набок. Она смотрела прямо перед собой, на стену, где висело зеркало, и улыбалась. Но улыбка была не её. Не той, солнечной, тёплой, которая заставляла меня краснеть. А другой — застывшей, пустой, как у куклы. — Сайори... — позвала я. Она не обернулась. — Я здесь, — сказала она. — Я всегда здесь. Я никуда не уходила. Я шагнула к ней. Сделала ещё шаг. — Ты в порядке? — Я в порядке, — ответила она. — А ты? Её голос звучал ровно, спокойно, как будто мы просто разговаривали в клубе после уроков. Но в нём было что-то не так. Какая-то пустота. — Что случилось? — спросила я, останавливаясь у кровати. — Ничего, — она наконец повернулась ко мне, и я увидела её лицо. Под глазами — тёмные круги. Губы — потрескавшиеся. А глаза её глаза, такие яркие, небесно-голубые, стали тусклыми, почти серыми. И в них не было ни страха, ни боли, ни отчаяния. Только пустота. — Я просто устала, — сказала она. — Очень устала. Я опустилась на колени перед ней и взяла её за руки. Они были холодными, как лёд. — Сайори, ты меня пугаешь. — Извини, — прошептала она. — Я не хотела. — Тогда скажи, что случилось. Мы всё решим. Вместе. Она посмотрела на меня. Её губы дрогнули, и на секунду мне показалось, что она сейчас заплачет. Но слёз не было. — Вместе, — повторила она. — Хорошее слово. Она высвободила руки и поднялась с кровати. Подошла к окну и отдёрнула штору. За окном было темно. Не ночь, просто пустота. Ни фонарей, ни звёзд, ни домов напротив. Только чернота, которая тянулась до бесконечности. — Смотри, — сказала она, указывая на стекло. — Там ничего нет. Совсем ничего. Я подошла и встала рядом. — Это из-за Моники, — сказала я. — Она что-то сделала. — Моника здесь ни при чём, — ответила Сайори. — Это я всё сломала. — Что значит ты? — Я не хотела, но так получилось. Она повернулась ко мне, и её лицо стало чужим. Не потому, что изменились черты. А потому, что я перестала его узнавать. — Нацуки, — сказала она, — ты должна уйти. — Нет. — Пожалуйста. — Я не оставлю тебя. Она закрыла глаза. Её плечи дрожали, но слёз всё ещё не было. — Тогда смотри, — прошептала она. — Смотри, что я наделала. И она указала на стену. Я обернулась. Там, где раньше висели плакаты, теперь были фотографии. Наши фотографии. Те, что мы не делали. Те, которых не могло существовать. На первом снимке мы стояли на крыше школы. Сайори обнимала меня, а я смеялась. Фотография была чёрно-белой, и на моём лице не было лица — только гладкая, серая кожа. На втором мы сидели в классе, за партой. Сайори что-то писала в блокноте, а я смотрела на неё. Но в моих глазах не было зрачков. Только белок, пустой и выпученный. На третьем — я не сразу поняла, что там. Мы стояли лицом друг к другу. Сайори улыбалась. Я улыбалась в ответ. А между нами висело что-то длинное, тонкое, блестящее. Нож. Я держала его за рукоятку. Она — за лезвие. Я отшатнулась. — Что это? — прошептала я. — Откуда это? — Я же говорила, — ответила Сайори. — Я всё сломала. Она подошла к стене и провела рукой по фотографиям. Те зашевелились. Изображения поплыли, лица растянулись, превращаясь в другие, чужие лица. Лица, которых я не знала. — Теперь всё будет по-другому, — сказала она. — Я больше не могу делать вид, что всё хорошо. — А что ты можешь? Она посмотрела на меня. В её глазах снова появились слёзы. Но они не текли — они застыли на ресницах, как иней. — Я могу сделать так, чтобы ты меня забыла. Я подошла к ней и взяла за плечи. — Не смей. — Я люблю тебя, Нацуки, — сказала она. — Поэтому я должна тебя отпустить. Она наклонилась и поцеловала меня в лоб. Её губы были холодными и сухими. А когда она отстранилась, её лицо стало совершенно белым, как бумага. И таким же пустым. — Прощай, — прошептала она. — Я тебя никогда не забуду. Она щёлкнула пальцами. В комнате погас свет. Я осталась одна в темноте, среди тысяч листов с признаниями, которые она написала мне за те три дня, что мы не виделись. Я не знала, сколько простояла так. Может, минуту. Может, час. Может, целую вечность. Потом я нащупала телефон в кармане и включила экран. Уведомлений не было. Переписка с Сайори исчезла. Чат с ней был пуст. Только в самом верху, где обычно пишется имя контакта, горело одно только: «999» Я нажала на него. Телефон завибрировал, и на экране появилась только одна строка: «Файлы Сайори удалены. Начать новую игру?» Я не стала нажимать «Да» и не стала нажимать «Нет». Я выключила телефон и села на пол, среди бумаг, в полной темноте, и закрыла глаза. Когда я открыла их, я сидела на кровати в своей комнате. За окном было утро. За спиной кто-то спал. Я обернулась. Рядом лежала Сайори. Её волосы были спутаны, бант валялся на полу. Она спала и улыбалась во сне. Как раньше. Как всегда. Я провела рукой по её щеке. Она была тёплой. — Доброе утро, — прошептала она, не открывая глаз. — Доброе утро, — ответила я. Она придвинулась ближе и обняла меня. — Мне приснился кошмар, — сказала она. — Будто я тебя потеряла. — А я тебя нет, — ответила я, крепче сжимая её в объятиях. — Я здесь. Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего, кроме тепла и света. — Я знаю, — прошептала она. — Я знаю. А где-то в глубине телефона, в папке с удалёнными файлами, тихо ждала своего часа одна строчка. Код, который никто не должен был найти. «JUST MONIKA»