Ложный плод

Менита открыла глаза и сразу поняла: что-то не так. Воздух в покоях, обычно тяжёлый от запаха серы и старой бумаги, стал иным — он вибрировал, гудел, словно где-то рядом работал гигантский механизм. Багровый свет за окном, всегда ровный и застывший, теперь пульсировал в такт чему-то, чего она не слышала, но чувствовала каждой клеткой. Она села на кровати. Комната была пуста. Анко не пришла сегодня. Книги, разбросанные по столу, казались чужими, незнакомыми. На мгновение Мените показалось, что она слышит голос — далёкий, едва уловимый шёпот, зовущий по имени. Она встала. Ноги сами понесли её к двери. — Не надо, — прошептал внутренний голос, но она не слушала. Дверь открылась беззвучно. Коридор за ней был не тем, что она помнила. Не чёрный мрамор, не ровные стены с золотыми прожилками. Это была каменная утроба, грубая, неровная, покрытая чем-то липким и тёплым. Стены пульсировали, дышали, и в этом дыхании слышались стоны. Менита сделала шаг. Второй. Третий. Из темноты начали проступать лица. Искажённые, изодранные, с пустыми глазницами и ртами, застывшими в беззвучных криках. Они выпирали из стены, словно кто-то вмуровал живых людей в камень и оставил умирать на века. Пальцы, похожие на корни мёртвых деревьев, тянулись к ней, царапали воздух, но не могли коснуться. — Помоги... — прошелестел голос из стены. — Помогиии... Менита отшатнулась, но сзади уже было другое лицо — женщина с вырванными глазами, из дыр которых текла не кровь, а чёрная, густая смола. — Следующая, — прошептала она. — Следующая... следующая... Слова эхом разнеслись по коридору, подхваченные сотней других голосов. Они сливались в жуткий хор, нарастали, превращались в вой. Пол под ногами вздыбился. Из трещин повалил дым — не серный, а сладковатый, тошнотворный, пахнущий палёным мясом. Вдали, в конце коридора, вспыхнул свет — багровый, пульсирующий. Там были силуэты. Множество силуэтов, извивающихся в муке. — Менита… — Голос ударил со спины. Она резко обернулась и застыла. В трёх шагах от неё стоял Кай. Но не тот Кай, которого она знала. Не тот, что шутил в столовой и краснел, когда она дразнила его. Этот был воплощением всего, что она боялась в нём увидеть. Глаза его горели алым, рога, огромные и чёрные, венчали голову, а крылья — чудовищные, обожжённые, с обрывками плоти — распростёрлись за спиной, закрывая весь проход. Он улыбался. Но в улыбке не было тепла — только хищное, сытое превосходство. — Кай... — прошептала Менита. — Что... что это? — Это? — он обвёл рукой коридор, стены с лицами, дым, крики. — Это правда, Менита. То, что ты отказывалась видеть. Он сделал шаг вперёд. И ещё один. Его когти — длинные, загнутые — царапали каменный пол, оставляя за ним чёрные полосы. — Ты думала, я полюбил тебя? — голос его был низким, рычащим, полным презрения. — Ты, жалкая человечка, которая даже в огонь сунуть руку боится? Которая плачет кислотными слезами и прячется в одеяло? Менита попятилась. Спина упёрлась в стену. Из стены тут же потянулись руки — холодные, костлявые, царапающие плечи. — Я посмотрел на тебя и подумал: какая никчёмная, — продолжил Кай. — Ни силы, ни магии, ни воли. Просто кусок мяса, который дрожит от страха. Но отец велел. — Он усмехнулся. — Он любит такие игры. Подобрать бездомную собаку, приласкать, а потом смотреть, как она мечется в непонимании. — Нет... — выдохнула Менита. — Это не ты. Ты не такой. — Какой — «такой»? — Кай наклонил голову, и его рога блеснули в багровом свете. — Ты меня вообще не знаешь, Менита. Я притворялся. Я носил маску. И знаешь, что самое смешное? Ты повелась. Поверила, что какой-то демон может полюбить такую, как ты. Он рассмеялся — низко, страшно, и этот смех подхватили лица в стенах. Они завывали, заходились в истерическом хохоте, и их смех бил по ушам, разрывал голову. — Я не буду тебя спасать, — сказал Кай, отступая в темноту. — Спасайся сама, принцесса. Если сможешь. Он исчез. Только эхо его шагов ещё звучало в коридоре, удаляясь, тая, оставляя её одну среди криков и воя. — Кай! — закричала Менита. — КАЙ! Но ответом был только хохот стен. Она побежала. Не зная куда, не разбирая дороги. Ноги скользили по липкому полу, руки хватались за стены, оставляя в ладонях куски чьей-то плоти. Лица выли, тянулись, кусали воздух. Коридор кончился внезапно. Стены расступились, и Менита вылетела в пустоту — на секунду ей показалось, что она падает. А потом ноги коснулись пола. Старого, деревянного, со знакомыми царапинами. Она замерла, не веря глазам. Это была её детская комната. Та самая, из которой она сбежала пять лет назад. Те же выцветшие серые обои в мелкий цветочек, тот же старенький ковёр на стене с изображением оленя в лесу, те же деревянные шкафы с облупившейся краской. Затхлый запах закрытого помещения — пыли, старой одежды, чего-то безнадёжно ушедшего. А посреди комнаты, на продавленном диване, сидела женщина. Сейчас ей было лет тридцать с небольшим, но морщины на лбу и горькие складки у губ делали её старше. Чёрные кудрявые волосы, когда-то красивые, теперь висели безжизненными прядями. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на Мениту взглядом, полным пренебрежения и отчуждения. На секунду лицо её смягчилось. Она протянула руку: — Доченька... Менита шагнула к ней — и в этот момент рука матери вцепилась ей в плечо. Ногти впились в кожу, лицо исказилось. — Глупая девочка, — прошипела она. — Ты думала, я тебя пожалею? — Мама... — Менита попыталась вырваться, но хватка была железной. — А я тебе говорила, дочка, — произнесла мать, и голос её был ровным, спокойным, но от этого — в сто раз страшнее. — Я же тебе говорила. — Что говорила? — выдохнула Менита. — Что ты никчёмная. Что ничего не добьёшься. Что с такими, как ты, никто не захочет иметь дело. Мать поднялась с дивана, и Менита наконец смогла отступить на шаг. Платье матери — когда-то нарядное, а теперь выцветшее, застиранное — волочилось по полу, оставляя за ней чёрный след, будто сама ткань горела там, где касалась пола. — Ты посмотри на себя, — продолжала мать, приближаясь. — Влюбилась в демона. Поверила, что такая, как ты, может быть кому-то нужна. Разве я не учила тебя? Разве я не говорила: не верь, не надейся, не мечтай? — Учила, — прошептала Менита. — Ты всегда учила. — А ты не слушала. Ты предала меня. Сбежала. Бросила семью. А я ведь верила в тебя — думала, будешь юристом, будешь моей гордостью. А ты? Рисуешь картинки за три копейки. И в кого влюбилась? В демона. Она сделала ещё шаг. Её глаза — пустые, чёрные — смотрели сквозь Мениту, прожигая насквозь. — Он прав, этот демон, — продолжила мать. — Зачем ты ему? Сильному, красивому, бессмертному? Чтобы он смотрел, как ты стареешь? Как умираешь? Как плачешь по ночам от того, что не можешь быть с ним вечно? Каждое слово врезалось в грудь, как нож. Точное, безжалостное, попадающее в самые старые, самые гниющие раны. — Ты — обуза, — выдохнула мать ей в лицо. — Всегда ею была. И всегда будешь. Менита стояла, вцепившись пальцами в собственные плечи. Ногти впивались в кожу, но боли не было — только пустота, растущая внутри, пожирающая всё, что ещё недавно казалось таким тёплым и настоящим. — Мама... — Я должна была сказать тебе правду, — мать уже стояла вплотную. Её рука — холодная, мёртвая — коснулась щеки Мениты. — Ты никчёмная, дочка. И чем быстрее ты это поймёшь, тем легче тебе будет. Она улыбнулась. И в этой улыбке Менита увидела всё своё детство. Все крики. Все унижения. Всё чувство вины, которое она носила в себе годами. — Мама... — Замолчи. И вдруг — тишина. Осталась только тьма и голос. Тонкий, далёкий, но — родной. — Менита… госпажа, госпажа, проснись... Она открыла глаза, дыхание сперло. В груди подступал противный ком, а в голове звенел пронзительный писк словно после удара. Руки трясло мелкой дрожью натыкаясь на чужое тепло. Над ней был резной потолок с темными балками. В углу тихо потрескивал камин. За окном — ровный, спокойный багровый свет, без пульсаций, без угрозы. А рядом, на краю кровати, сидела Анко. Её тёмные глаза были полны тревоги, а хвост нервно подёргивался, выдавая беспокойство. —Госпажа! — служанка склонилась над ней. — Вы кричали. Вы так кричали, что я прибежала из соседнего крыла. Что случилось? Менита смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, а на лбу выступила холодная испарина. — Кошмар, — наконец выдохнула она. — Просто... кошмар. Анко протянула руку и коснулась её лба. Ладонь была прохладной и твёрдой. — Госпожа, вы вся горите. — Она покачала головой. — Слишком много впечатлений для одного дня. И слишком много страхов, на вашу душу. Менита закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли лица в стенах, алые глаза Кая, холодная улыбка матери. — Анко... — прошептала она. — Это было так реально. — Знаю, госпожа. — Анко взяла её за руку. — Но это был всего лишь сон. — Она помолчала, потом осторожно, будто боялась спугнуть, обняла Мениту за плечи. — Я здесь, госпожа. Я рядом. Поспи. Я посижу с вами. — Спасибо, Анко. —Менита всхлипнула — без слёз, одними плечами. — Тсс, — служанка поправила одеяло, укутывая её плотнее. — Спи. Кошмарам сюда входа нет. Я не пущу. Теплый свет за окном был ровным и спокойным. А тёплая рука Анко, сжимающая её ладонь, была единственным якорем в этом мире, который снова стал реальным.