Ложный плод

Воздух в кабинете Люцифера был густым, как смола, и пах пеплом — не от костров, а от сгоревших надежд. Правитель Ада стоял у окна, вглядываясь в багровую пелену горизонта, но видел не её. Он видел лицо сына — бледное, почти прозрачное, с глазами, полными немой боли, которое накладывалось на мир за стеклом, как проклятие. — Вы уверены? — спросил он. Голос, обычно звучавший как приговор, дрожал — тихо, почти по-человечески. Лекарь, старый демон с рогами, испещрёнными трещинами времени, стоял, опустив голову. — Да, господин. Принц Эрнар… держится только на магии. Но она его убивает. Яд небытия разъедает душу изнутри. — Он сделал паузу, будто не решаясь произнести приговор. — Две недели. Не больше. Тишина, что последовала, была тяжелее любого крика. Люцифер сжал бокал в руке. Хрусталь, отполированный до совершенства, лопнул с тихим звонком. Вино, тёмное, как запёкшаяся кровь, потекло по его пальцам, смешиваясь с чёрной демонической кровью. Он не чувствовал порезов. Единственная боль — та, что жгла изнутри, — была слишком велика. «Две недели». Слова лекаря стали ключом, сорвавшим с петель дверь в его память. Перед ним пронеслись видения, от которых не было спасения. Он снова видел Лилит, его несокрушимую Лилит, с округлившимся животом. Как он, Повелитель Преисподней, метался вокруг неё, как дракон вокруг своего сокровища, выжигая малейшую угрозу. Как впервые взял на руки крошечный свёрток и почувствовал, как крохотные пальцы сжимают его палец с такой силой, что он рассмеялся — смеялся впервые за века. Глаза младенца открылись — тёплые, ореховые. Наследие падшего. Его наследие. Потом — оглушительный грохот. Он сорвался с тронного совещания, почуяв выброс чудовищной силы. Северное крыло лежало в руинах. В центре хаоса, заливаясь плачем, стоял его сын. А в стене, под обломками штукатурки, лежала без сознания Лилит, отброшенная слепым щитом его же энергии. Дальше — годы отчаяния. Подавители, амулеты, аккумуляторы. Бессонные ночи с Азазелем, горы свитков, испещрённых безумными формулами. Он сидел рядом с колыбелью, поддерживая барьер, дрожа от напряжения, — не Правитель Ада, а испуганный отец, пытающийся уберечь мир от собственного ребёнка. И наконец — «решение». Не победа. Капитуляция. Найти сосуд. Разделить неразделимое. Они нашли мальчика-сироту. Люцифер дал ему своё имя, усыновил его, назвав Эрнаром. И совершил самое чудовищное предательство, какое только может совершить отец: принёс одного сына в жертву, чтобы спасти другого. Мир. Долгожданный, ядовитый мир. Сменяемый новым кошмаром. Эрнар, бледный как смерть, всегда тянулся к Кайрону. А стоило им коснуться — мощный разряд отбрасывал обоих, ввергая в кому. На год. На месяц. Им запретили видеться. Лилит, всегда железная, плакала в подушку, а он стоял рядом, бессильный, впервые в жизни молясь — кому-то, чему-то — о защите для своих детей. Попытки снять печать оборачивались десятилетними комами. Любое слово, любой намёк на правду вызывал у Кайрона припадок, стирая память. Печать защищалась, не давая им запомнить и обрекая на неведение. Они были узниками в тюрьме, стены которой возвёл Люцифер сам, пытаясь их спасти. И теперь Эрнар умирал. Медленно и необратимо. А единственное, что он, Люцифер Морнингстар, мог сделать — это украсть человеческую девушку. Подбросить сыну приманку в надежде, что отчаяние и ярость сделают то, чего не смогли сделать века и магия. Заставить Кая ненавидеть его ещё сильнее, чтобы хоть как-то подтолкнуть к разгадке. Он не мог сказать правду. Он мог лишь молча наблюдать, как плоды его грехов созревают, чтобы окончательно уничтожить его детей. — Выйдите, — выдавил он, и его голос прозвучал как скрип надгробия. Дверь закрылась беззвучно. Он остался один. С окровавленной ладонью. С лужей вина у ног, похожей на лужу пролитой надежды. И с тиканьем часов, отсчитывающих последние дни его сына. Он медленно опустился в кресло, закрыв лицо руками. И в гнетущей тишине кабинета прозвучал тихий, надорванный шёпот, обращённый в никуда: — Простите меня... Я не нашёл другого пути.