Переплетённые

Два месяца назад Палящее солнце уже продолжительное время грозно припекало юных заклинателей. Они нашли Безымянную деревню к полудню. Жара стояла такая, что воздух дрожал над землёй, как над костром. Лань Цзинъи уже трижды предлагал повернуть назад, но Лань Сычжуй каждый раз терпеливо повторял: «Мы почти пришли». Деревня оказалась маленькой, но оживлённой — несколько лавок, постоялый двор, старухи на завалинках. Местные косились на юных заклинателей в бело-голубых одеждах, но отвечали на вопросы неохотно: — Нечисть? А, тварь эта... Мы не знаем ничего. — Ночью шумит, поля топчет, а кто — не поймём. — Вы лучше сами посмотрите, коли такие смелые. Цзинъи уже начал злиться, когда мягкий голос окликнул их от одной из лавок: — Молодые господа! Вы по поводу призрака? Идите сюда, идите. Девушка с длинной косой и пылающими глазами махала им рукой. Перед ней на прилавке лежали яблоки — красные, крупные, с каплями воды на блестящих боках. — Угощайтесь, — она пододвинула им пару яблок. — Вы, наверное, издалека? Лань Цзинъи не заставил себя упрашивать. Надкусив яблоко, он проговорил с набитым ртом: — Мы из Гусу. Слышали, тут у вас нечисть завелась. Что можете рассказать? Девушка покачала головой: — Я сама не видела. А вот бабушка моя — бабушка! Из-за угла, шаркая шлёпанцами, вышла старушка. Глаза у неё были выцветшие, но смотрела она цепко, по-птичьи. Вытерла руки о передник и уставилась на юношей. — Совсем зелёные, — констатировала она. — Ну да ладно, слушайте. Уселась на табурет, задумалась на миг, а потом заговорила — не торопясь: — Третьего дня, как стемнело, вышла я на крыльцо. Слышу: ш-ш-ш, будто куль с мукой волокут. Гляжу в конец улицы — а там... фигура. Серая, тощая, волосы по ветру. Идёт, ноги не поднимает — по земле тащит, как цепи. Я и думать забыла, как дышать. А он — мимо прошло. Прямо к горе. Слышь, говорю тебе — к горе! — К горе? — переспросил Сычжуй. — Вы не заметили, он туда поднимался или просто шёл вдоль? — А кто ж его разберёт в потёмках. Только, говорят, там пещеры есть старые. Может, там и прячется. Юноши переглянулись. Поклонились, оставили девушке ещё несколько монет и уже собрались уходить, когда впереди загудела толпа. Они поспешили на шум. Лань Цзинъи, всегда любопытный до ссор, уже протискивался вперёд, расталкивая локтями зевак. Сычжуй пошёл за ним, стараясь сохранять присущее заклинателю спокойствие, хотя и ему было интересно. В центре толпы открылась картина, которую трудно было назвать обычной. На земле, прямо в пыльной луже, сидел мужик лет сорока — не бедный, но оборванный, с расстёгнутой рубахой, из которой лезли клочья тёмных волос на груди, и с красным пятном на лбу, похожим на свежий ушиб. Он пытался встать, но всякий раз, как ему это удавалось, прямо перед его носом щёлкала зубами собака — красивая, гладкошёрстная, с умными и при этом насмешливыми глазами. В зубах пёс держал красный шёлковый свёрток, перетянутый бечёвкой; из свёртка некрасиво свисали какие-то тряпки — тёмные, будто в чём-то испачканные. А за собакой, сложив руки на груди, стоял парень. Лет шестнадцати-семнадцати, в дорогих золотистых одеждах с вышивкой пиона. Волосы собраны в высокий хвост и перевязаны алой лентой, лицо надменное — тот особый вид надменности, который появляется у людей, привыкших, чтобы всё происходило по их желанию и ни секундой позже. — Ты мелкий засранец! — взревел мужик, наконец вскочив на ноги и отряхиваясь. — Сейчас же убери свою вонючую псину, или я из неё шапку сошью! Клянусь, сошью! Парень даже бровью не повёл. — Кто бы говорил о вонючести, — ответил он таким тоном, словно делал одолжение, вообще вступая в разговор. — Дятел. Толпа ахнула — кто-то от ужаса, кто-то от восторга. Несколько торговцев засмеялись. Мужик побагровел так, что стал одного цвета со своим пятном на лбу. — Что ты сказал?! — заорал он, сжимая кулаки. — Да я тебя... — Что слышал, — перебил парень. — Пришёл на рынок, купил на последние гроши какую-то дрянь, а теперь дети пугаются. Фея, покажи ему. Собака оскалилась с явным удовольствием, разжала зубы, и красный свёрток шлёпнулся прямо в лужу. Мужик побледнел, потом снова покраснел, потом пожелтел — за одно мгновение он пережил целую гамму чувств, от ярости до стыда. Он шагнул вперёд, и в этот момент пёс зарычал по-настоящему — глубоко, гортанно, так, что у Сычжуя, который стоял в трёх шагах и ничего плохого собаке не делал, зашевелились волосы на затылке. Мужик остановился как вкопанный. — Ещё увидимся, — процедил он сквозь зубы и, продолжая браниться уже себе под нос, зашагал прочь, расталкивая толпу с такой силой, что люди шарахались в стороны. Парень наклонился, потрепал пса по голове — и лицо его в этот миг стало почти добрым. — Умница, Фея. Поделом ему. Собака вильнула хвостом и радостно лизнула его в щёку. — А эту дрянь выбрось, — кивнул парень на свёрток. Фея послушно подхватила его зубами и понеслась прочь, видимо, искать мусорную кучу. Толпа начала расходиться, но несколько человек всё ещё глазели — в том числе двое заклинателей в бело-голубых одеждах, которых парень до этого как будто не замечал. А потом поднял глаза. — Лань Цзинъи? — спросил он таким тоном, каким спрашивают о чём-то крайне неприятном, но неизбежном, как зубная боль или дождь в день стирки. — Лань Сычжуй? Он перевёл взгляд с одного на другого, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на обречённость. — Вы что здесь делаете? — Охотимся, — ответил Цзинъи, скрестив руки на груди. — На призрака. А ты, видимо, тоже. — Неужели и вы пришли поохотиться на местную нечисть?! — фыркнул парень. — Ну почему всегда, где я, там и вы? — Эй! Это мои слова! — возмутился Цзинъи. — Вы оба прекратите, — тихо сказал Сычжуй. Он шагнул вперёд, сложил руки в почтительном приветствии и посмотрел на парня — ровно, спокойно, как учили в Гусу. — Молодой господин Цзинь, раз вы здесь тоже из-за призрака, давайте объединим усилия. Цзинь Лин помолчал. Посмотрел на Сычжуя. Потом на Цзинъи. Потом снова на Сычжуя. Почесал собаку за ухом (Фея к тому времени уже вернулась без свёртка и сияла от счастья, свесив язык набок) и наконец произнёс: — Объединиться? С вами? — Мы неплохо работаем вместе, — сказал Сычжуй. — Я не говорил, что умею работать в паре, — огрызнулся Цзинь Лин, но в его голосе уже не было прежней резкости. В нём звучало некое смущение и смутное раздражение на самого себя за то, что не может придумать вескую причину отказаться. Цзинъи хотел что-то добавить — наверняка едкое, потому что вид у него был именно такой, — но Сычжуй мягко коснулся его плеча, и тот нехотя замолчал. — Решайте сами, молодой господин, — сказал Сычжуй. — Мы будем у подножия горы через час. Если передумаете — приходите. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Цзинъи — за ним, сердито оглядываясь через плечо на Цзинь Лина, который остался стоять посреди постепенно редеющей толпы. — Ну и пожалуйста, — буркнул Цзинь Лин собаке. — Обойдёмся. Фея заскулила и посмотрела на него долгим, укоризненным взглядом, каким только собаки и умеют — когда они в чём-то уверены, а их хозяин упрямится. — Что? — возмутился Цзинь Лин. — Тоже мне, нашёлся... нежный какой... Он ещё постоял, глядя вслед удаляющимся фигурам, потом вздохнул, поправил алую ленту в волосах — ту самую, которую Сычжуй через несколько недель будет в панике завязывать у себя на голове, — и не спеша побрёл в сторону горы. Тем же путём, что и Лани. Но нарочно медленнее. Чтобы не догнать. Или чтобы они не подумали, что он их догоняет. Фея бежала рядом, виляя хвостом, и время от времени поглядывала на хозяина с таким выражением, будто знала о нём что-то, чего не знал он сам. Через сотню шагов Цзинь Лин всё же ускорился. — Просто проверю, не заблудились ли эти святоши, — объяснил он собаке. — И всё. Фея не поверила. Но вслух, конечно, ничего не сказала — потому что была всего лишь собакой, пусть и умной. А собакам, как известно, не положено комментировать чувства своих хозяев. Иначе они бы давно написали об этом целые трактаты. Когда они дошли до подножия, Цзинь Лин остановился и махнул рукой: — Дальше нельзя. Жди здесь. Фея заскулила, но села на траву, сложив лапы. Проводила хозяина долгим взглядом, полным обиды и обречённости. А Цзинь Лин уже шагал вверх по тропе, не оглядываясь.