Переплетённые

Гора оказалась невысокой, но коварной: склоны сыпались под ногами, корни деревьев тянулись поперёк тропы, будто хотели поймать за щиколотку. Трижды Цзинь Лин чуть не полетел вниз головой, и каждый раз Лань Сычжуй молча протягивал ему руку. От этого ему хотелось провалиться сквозь землю. — Смотрите, — выдохнул Лань Цзинъи, замирая. Прямо перед ними зиял вход в пещеру. Не один — три, в ряд, будто три пасти одного чудовища. Над каждой висели бумажные талисманы — красные чернила на жёлтой бумаге, письмена древние, незнакомые. — Я таких не видел никогда, — прошептал Цзинъи и потянулся рукой к ближайшему. — Не трогай! — Сычжуй перехватил его запястье. — Неизвестная печать, неизвестный заклинатель. Может быть ловушка. — Да что с ними станется? Бумага же. — А может, ядовитая пыльца. Или взрыв. Хочешь проверить? Цзинъи отдёрнул руку. Цзинь Лин прошёлся перед пещерами, заложив руки за спину, остановился, прищурился: — И в какой из них призрак? Гадать? — Будем искать следы, — ответил Сычжуй. — Призрак не может исчезнуть бесследно. Три часа спустя Они блуждали по горе, как слепые котята. Следы находили — то отпечаток ступни, вернее, волочения, то клок волос на кусте, то странную слизь на камнях. Но каждый раз тропа обрывалась, упиралась в скалу или заводила обратно к тем же трём пещерам. Луна взошла, потом скрылась за тучами. Стемнело так, что только мечи светились слабым голубоватым светом. — Я больше не могу, — выдохнул Цзинъи, прислоняясь к стволу дерева. — Ноги отваливаются. — Да где этот чёртов призрак? — рявкнул Цзинь Лин, швырнув камень в темноту. — Мы тут уже полдня ходим кругами! — Не ори, — огрызнулся Цзинъи. — Не ты один устал. — Я не ору. Это ты... — Прекратите, — голос Сычжуя прозвучал тихо, но от него обоим стало стыдно. Он осмотрелся, нашёл ровную площадку между корнями, сел, жестом приглашая остальных. — Привал. Пятнадцать минут. Они сидели втроём на сырой земле, плечом к плечу. Костра не разводили — чтобы не привлекать нечисть. В темноте лица казались бледными масками. Цзинь Лин обхватил колени руками и уставился в пустоту. — Эти талисманы, — заговорил он вдруг. — Может, мы зря их не тронули. Вдруг там подсказка? — Или смерть, — ровно ответил Сычжуй. — Я не хочу рисковать, не зная, что делаю. — А я хочу? — Цзинь Лин резко повернулся к нему. — Просто... мы бродим как дураки. Призрак сам нас найдёт? Или мы так и будем ходить по кругу до рассвета? — Есть идея, — подал голос Цзинъи, но его тут же перебили. — Молчи, ты всегда предлагаешь какую-то ерунду. — А ты всегда... — Хватит. — Сычжуй поднял руку. — Послушайте. Он закрыл глаза, помолчал, потом заговорил медленно, словно собирая мысли по крупицам: — Если призрак каждую ночь спускается с горы, значит, у него есть маршрут. Мы видели следы на рисовом поле. Оттуда — в деревню. Из деревни — в гору. Если мы найдём место, где следы самые свежие... — И устроим засаду, — закончил Цзинь Лин, и глаза его блеснули. — Это уже не глупо. — Я бы сказал «рискованно», — улыбнулся Сычжуй уголком губ. — А разница? — Риск — когда ты знаешь, на что идёшь. Глупость — когда нет. Мы пойдём по следу от рисового поля. На этот раз — не спеша. И не ссорясь. Он посмотрел сначала на Цзинь Лина, потом на Цзинъи. — Договорились? — Только если ты первый полезешь, — буркнул Цзинъи. — Договорились, — кивнул Сычжуй. Цзинь Лин ничего не сказал. Только отвернулся, пряча лицо, но уши у него горели. Они шли медленно, почти бесшумно. Сычжуй вёл, время от времени останавливаясь, чтобы разглядеть очередную метку на земле. Цзинъи прикрывал спину. Цзинь Лин нёс меч наголо, готовый ударить в любой момент. Неожиданно где-то хрустнула ветка — все трое замерли. Ничего. — Нервы ни к чёрту, — прошептал Цзинь Лин. — Лучше так, чем спать на посту, — отозвался Сычжуй. Они вышли на край рисового поля. Там, где начиналась тропа к горе, следы были свежие — будто кто-то прошёл час назад. — Он уже здесь, — тихо сказал Сычжуй. — Или будет с минуты на минуту. — Тогда прячемся, — кивнул Цзинь Лин. — И ждём. Они разошлись по кустам. Сычжуй выбрал место, откуда просматривались и поле, и тропа, поправил меч, чтобы можно было выхватить мгновенно. «Главное — не упустить», — подумал он. Рядом, в зарослях, замерли двое других. Тишина стала такой плотной, что слышно было, как бьётся сердце. И тогда раздался звук. Ш-ш-ш. Будто кто-то волочил за собой тяжёлый мешок. Сычжуй сжал рукоять. Вот она. Из темноты выступила фигура. Женщина — длинные волосы, неестественно вывернутые руки, волочащиеся ноги. Призрак. Она шла медленно, не глядя по сторонам. Глаза её смотрели куда-то в одну точку — туда, где чернели силуэты трёх пещер. Цзинь Лин уже собрался выскочить, но Сычжуй шепнул едва слышно: — Нет. Рано. Следуем за ней. Они двинулись следом, как тени. Призрак не оборачивалась. Она шла к своей цели — к пещерам. И в тот самый миг, когда она поравнялась с самым крайним входом, Сычжуй понял: она не пугала людей. Она их искала. — Сейчас, — скомандовал он шёпотом. — Выходим. Они вышли из кустов одновременно — тени среди теней. Призрак замерла в трёх шагах, не оборачиваясь. Её волосы колыхались, хотя ветра не было. Лань Сычжуй первым убрал меч в ножны, шагнул вперёд, сложил руки в почтительном жесте: — Госпожа, мы заклинатели из орденов Гусу Лань и Ланьлин Цзинь. Если вы расскажете, что случилось, мы сможем помочь. Тишина. Такая плотная, что слышно было, как где-то далеко падает капля воды. Призрак повернулась. И стало страшно. Не потому, что у неё было лицо монстра — наоборот, лицо осталось красивым, молодым. Но глаза... в них не было ничего. Пустота. Как у куклы. Она открыла рот, и голос её прозвучал — ровный, мёртвый, как эхо в пустом колодце: — Аи... — Пауза. — Найдите мою драгоценную Аи... Из её правого глаза скатилась слеза. Прозрачная. Ненастоящая. Лань Цзинъи вздрогнул. Цзинь Лин сжал рукоять меча так, что побелели костяшки. Сычжуй не двинулся с места. Только спросил тихо: — Кто такая Аи? Ваша дочь? Призрак медленно кивнула. Волосы упали на лицо, но она не убрала их. И начала говорить. — Неделю назад... мы с дочкой возвращались с ярмарки. Нас перехватили... люди. Много. С ножами. Она замолчала. Пальцы её слабо шевельнулись, будто пытались за что-то ухватиться. — Я пыталась её защитить. Они... сломали мне руки. Потом ноги. Потом... Голос оборвался. И снова зазвучал — ровно, пусто. — Потом они сделали то, что делают мужчины с женщинами. А дочка смотрела. Ей всего семь. Лань Цзинъи отвернулся и вцепился в рукоять меча так, что побелели костяшки. Цзинь Лин замер, не дыша. Только Сычжуй сохранил внешнее спокойствие — но даже его фиолетовые глаза потемнели. — С тех пор, как меня убили, я следую за ними, — продолжала призрак. — Я не хочу вредить невинным. Я только хочу... найти мою девочку. Последние слова она выдохнула — и впервые в её голосе проступило нечто живое. Боль. Отчаяние. Надежда, уже сгоревшая дотла. Цзинь Лин резко развернулся. — Я найду этих тварей. И скормлю свиньям. — Молодой господин Цзинь, погодите... Цзинь Лин сделал шаг вперёд. Глаза его горели — не слезами, яростью. — Где они? — спросил он, и голос его сел до шёпота. — В пещере, — ответила призрак. — Они не прячутся. Они думают, что им всё сойдёт с рук. Она подняла руку — сломанную, вывернутую — и показала на чёрный провал в скале. — Там. Моя Аи там. Заперта в клетке. Я слышу, как она плачет по ночам. Но не могу войти — талисманы на входе жгут меня, как огнём. Призрак посмотрела на Сычжуя. В пустых глазах вдруг мелькнуло что-то человеческое. — Я не хочу мстить. Я не хочу вредить невинным. Я просто... хочу, чтобы её отпустили. Пусть даже меня уже не вернуть. — Мы вызволим её, — сказал Сычжуй тихо, но твёрдо. — Клянусь именем своего ордена. — И я, — добавил Цзинъи, вытирая глаза рукавом. Цзинь Лин молчал. Он смотрел на пещеру. — Сколько их? — спросил он наконец. — Убийц? — Десять. Может, двенадцать. Они пьют каждую ночь. Спят по очереди. — Мы справимся, — кивнул Цзинь Лин. — Ты только... не уходи.

•─────⋅☾ ☽⋅─────•

Они залегли в кустах в сотне шагов от лагеря разбойников. Десять человек, не меньше. Те горланили песни, перекидывались сальными шутками, жарили мясо на открытом огне. Цзинь Лин стиснул рукоять меча так, что побелели костяшки. Чувства обиды и несправедливости мерзким туманом засели в голове. Он смотрел на этих людей, которые ещё минуту назад казались просто бандитами, а теперь — после рассказа призрака — стали чем-то гораздо худшим. — Не торопись, — прошептал Лань Сычжуй. — Окружаем. Я — слева, Цзинъи — справа. Молодой господин Цзинь, вы прикрываете центр. План был прост: взять в клещи, запереть в ловушке-клетке без единого удара. Чисто. Безопасно. Почти по правилам. Хруст. В тишине, которая спала на горе, этот звук прозвучал как выстрел. Сухая ветка толщиной с палец переломилась под ногой Лань Цзинъи — и тишина рассыпалась на тысячи осколков. Цзинъи замер. Даже дышать перестал. Из пещеры донеслось: — Тревога! Крик сорвал ночь на части. Из темноты хлынули люди — грязные, косматые, со сверкающими лезвиями. Топоры, мечи, кинжалы, перемотанные тряпьём. Десять, двенадцать, больше — Сычжуй сбился со счёта, когда тени сомкнулись вокруг них кольцом. Они бились спина к спине. Цзинъи рубил справа — яростно, азартно, с тем отчаянным задором, который всегда вылезал из него в драке. Двое бандитов отшатнулись, третий рухнул, зажимая рассечённое бедро. Но на его место встали трое новых. — Их слишком много! — выдохнул Цзинъи, пятясь. Сычжуй не ответил. У кромки костра, сложив руки на груди, стоял коренастый с кривым мечом. Гнилая ухмылка расползалась по его лицу, как трещина по льду. — Птенчики, — протянул он, смакуя каждое слово. — Золотые птенчики из богатых орденов. Вяжите живьём. По десять монет за голову. Толпа взревела. Сычжуй понял их замысел, когда стало поздно. Их разделяли. Двое бандитов врезались между ним и Цзинъи, третий схватил напарника за ворот и поволок в сторону. — Сычжуй! Голос оборвался — резко, будто ножом перерезали. Сычжуй рванулся туда, но путь перегородила стена из потных тел и ржавого железа. — Цзинъи! Держись! Он ударил мечом — не в полную силу, только чтобы расчистить дорогу. Лезвие лязгнуло о чужой клинок. Второй. Третий. Кто-то взвыл, кто-то выругался матерно. Сычжуй продвинулся на три шага, потом на пять. Он уже видел светлый рукав Цзинъи в месиве тел, уже тянул руку... И тут сбоку, из темноты, вынырнула туша. Удар пришёлся с левой — Сычжуй едва успел подставить клинок. Рукоять больно врезалась в ладонь, кисть заныла. Верзила с медной серьгой в ухе перекрыл ему путь к напарнику. От него разило перегаром и жареным мясом — густым, тошнотворным запахом, от которого к горлу подкатил ком. Верзила ухмыльнулся. В тусклом свете костра его зубы казались жёлтыми, как старая кость. — Куда собрался? Удар. Ещё удар. Верзила бил тяжело, неуклюже, но с такой силой, что от каждого удара звенело в ушах. «Он загоняет меня к скале». Сычжуй развернулся — не назад, а вбок, нырнул под занесённую руку и ткнул мечом в открытый бок. Клинок вошёл неглубоко — бандит успел отшатнуться, взревел от боли, но не упал. Только озверел. — Сдохни! Топор взметнулся вверх, готовый обрушиться на голову. Но Сычжуй не стал отступать — наоборот, шагнул вперёд, вплотную, под самую руку, где топор бесполезен. Свободной ладонью нащупал на шее верзилы болевую точку. Нажал. Резко. Точно — как учили в Гусу. Верзила охнул. Глаза закатились. Топор выпал из ослабевших пальцев, и тяжёлое тело рухнуло на землю с глухим звуком. Сычжуй перешагнул через него, не глядя. И замер. По ту сторону схватки, в пятне кострового света, мелькнуло золотое одеяние. Цзинь Лин дрался один. Трое бандитов уже лежали у его ног, четвёртый откатился в сторону, зажимая рассечённую руку. Но сил оставалось всё меньше. Меч двигался медленнее, дыхание сбилось, и даже со стороны Сычжуй видел: парень выдыхается. Каждый новый взмах даётся ему тяжелее предыдущего. Сычжуй рванул к нему, прорубая себе дорогу сквозь живую стену. — Цзинь Лин! — крикнул он, почти задыхаясь. Цзинь Лин обернулся. И в этот самый миг из темноты за его спиной возникла тень. Человек в белом. Без доспехов, без меча — только короткий клинок в руке. Он двигался бесшумно, как призрак. Он шёл на Цзинь Лина со спины с занесённым лезвием. Сердце Сычжуя рухнуло куда-то вниз и разбилось о рёбра. Не успею крикнуть. Не успею добежать. Не успею. Он не помнил, как оказался там. Один миг — он стоял в десяти шагах, прорубаясь сквозь толпу. Следующий — уже летел вперёд, не чувствуя ног, не слыша собственного крика, который раздирал горло изнутри. Потом была только спина Цзинь Лина — золотая ткань, вышитый пион, лента, развевающаяся на ветру. И тень за ней. Слишком близко. Слишком поздно. Сычжуй прыгнул. Он не успел заслонить Цзинь Лина полностью — только подставить собственное плечо под удар. Сначала Сычжуй почувствовал холод — неестественный, ледяной, будто внутрь залили родниковую воду. Потом жар. Потом боль — такой силы, что мир погас на долю секунды, рассыпавшись на алые всполохи. — Лань Сычжуй?! Голос Цзинь Лина — испуганный, срывающийся на фальцет, — вернул его обратно. Сычжуй рухнул на колени, зажимая рану здоровой рукой. Пальцы мгновенно стали мокрыми и липкими. Кровь текла между ними горячая, живая, пугающе обильная. — Берегись... — прохрипел он, сжимая зубы, чтобы не закричать. — Сзади... Цзинь Лин развернулся. Увидел убийцу с окровавленным клинком. И в его глазах вспыхнуло что-то страшное — то, чего Сычжуй никогда раньше не видел на лице этого надменного, вспыльчивого мальчика. Он ударил. Раз — убийца едва успел подставить клинок. Два — лезвия лязгнули, высекая искры. Три — меч бандита дрогнул. На четвёртом ударе клинок вылетел из ослабевших пальцев и ушёл в темноту. На пятом сам убийца рухнул на спину, глядя в ночное небо пустыми, ничего не понимающими глазами. Цзинь Лин занёс клинок для последнего удара — и замер. Потому что с другой стороны поляны раздался вопль — и следом глухой, тошнотворный удар тела о дерево. Сычжуй поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Цзинъи отлетает к стволу сосны, хватается за голову и медленно сползает на землю. Без сознания. А потом мир взорвался белым. Чьё-то магическое заклинание вырвалось наружу неконтролируемым потоком. Ударная волна прокатилась по поляне, сшибая с ног всех, кто ещё стоял. Бандиты падали как подкошенные. Наступила тишина — звенящая, мёртвая, неестественная. Сычжуй потерял сознание на несколько секунд. Когда он открыл глаза, рядом с ним лежал Цзинь Лин — бледный, как полотно. Он хотел позвать его, но не мог выдавить из себя ни слова. Через мгновение сознание предательски покинуло тело.