1993-й год

Осака. Девяносто третий. Год, когда земля под ногами пахла кровью и дешёвым виски. Рэндзиро Такэда разгладил манжету пиджака «Армани» — угольно-чёрного, с иголочки, под заказ из Милано. Ткань холодила пальцы. Он смотрел на сцену глазами, которые видели слишком много похорон. Тридцать два года. Глава. Не по праву крови — по праву того, что старый пёс, его отец, наконец уполз доживать свою паранойю в Киото, в дом с садом камней и вечной тишиной. В подвале отеля «Нью Отани» пахло сыростью, дорогим табаком и чужим страхом. — Такэда-сан, вы слишком молчаливы для человека, который только что прибрал к рукам весь Нанива. Голос принадлежал Ямаоке — старой гиене из Синагавы, с лицом, изрытым оспой времени и склероза. Ямаока сидел напротив, за столиком, заставленным виски «Иваи» и пепельницей, полной бычков. Два его «кота» в распахнутых пиджаках застыли за спиной, как мебель. — Якудза не говорят лишнего перед покупкой, — Рэндзиро взял бокал. Лёд звякнул о стекло. — Ты же меня учил, оябун. Ямаока захихикал. У него не хватало трёх зубов, и дёсны блестели в свете неоновых ламп, пробивающихся сквозь закопчённое стекло бутылок. Он был стар, но всё ещё опасен. Как засохшая кобра. — Умный мальчик. — Ямаока сплюнул в салфетку. — Сегодня будет кое-что для умных мальчиков. Для тех, кто не боится запачкать свои итальянские тряпки. Аукцион шёл своим чередом. Луч прожектора выхватывал из темноты первый «лот». Девочка. Лет четырнадцать. Китаянка с глазами, разрезанными в нитку, и с третьим соском — крошечным, розовым, как зародыш медузы, под левой грудью. Торговались вяло. Два миллиона иен — ушла какому-то судостроителю из Кобэ. Потом женщина. Молодая. Европейская муть — полуфранцуженка, полувьетнамка. Её особенностью была родословная: её прабабку трахал сам император Бао Дай. По документам. Рэндзиро усмехнулся в воротник. Император, блять. Четыре с половиной миллиона. Купил человек из Окаямы с жирными пальцами, пахшими мазутом. В зале висела духота. Кондиционеры не работали уже третью неделю, а воздух напоминал выдох дохлой рыбы. Женщины в шёлковых платьях от Кэнзо сидели рядом с мужчинами в смокингах, поправляя жемчужные ожерелья, и смотрели на сцену с таким же лицом, с каким смотрят на витрину с сумочками. Здесь, в подвале пятизвёздочного отеля, человеческая плоть стоила ровно столько, сколько была готова заплатить ближайшая гиена. — Следующий лот. — Голос аукциониста — низкий, мёд с наждаком. — Особенный. Господа, прошу внимания. Рэндзиро почувствовал, как у него на загривке зашевелились волосы. Старое чутьё, подарок отца. Никогда не ошибается. Сцена залилась синим, больничным светом. И его выкатили. Клетка на колёсиках. Обычная клетка, из тех, в которых возят собак-переростков. С прутьями, выпачканными в чём-то коричневом. Засохшая кровь. Или дерьмо. Здесь разница невелика. Внутри — оно. Мужчина. Нет — парень. Худой настолько, что сквозь белую рубашку-распашонку просвечивали рёбра, как клавиши расстроенного пианино. Длинные чёрные волосы свисали жирными прядями, закрывая лицо. Босые ноги в синих венах, ступни грязные, с обломанными ногтями. Но тело — чистое. Абсолютно чистое. Ни шрама. Ни тату. Кожа — белая, как рисовая бумага. Парень сидел, прислонившись спиной к прутьям, и его голова качалась из стороны в сторону. Глаза открыты. Мутные. Совсем пустые. Как у рыбы на прилавке Цукидзи. Зрачки — точки. Опиаты. Тяжёлые. Морфин, может, фентанил. Его держали под кайфом, чтобы он не превратил эту клетку в мясорубку. Аукционист сделал паузу, наслаждаясь тишиной. — Лот номер двадцать три. Молодой мужчина. Возраст — по документам двадцать два, но мы подозреваем, что он старше. Просто... не стареет. — Он улыбнулся, обнажив коронки из жёлтого металла. — Характеристики, господа. Читаем внимательно. Над сценой зажёгся проектор. Строчки побежали по белой простыне, приколотой к стене. «Категория: особо опасен. Транквилизаторы: обязательно, круглосуточно. Допустимая доза опиатов — до летального исхода. Без наркотиков — неконтролируемая агрессия. Предыдущее использование: подопытный материал. Генетические исследования. Отмечено: повышенная регенерация, болевой порог — аномальный.» В зале зашептались. — Господа! — Аукционист повысил голос. — Это не просто живой товар. Это проблема. Игрушка для тех, кто устал от обычных мальчиков и девочек. Для тех, кто не боится пощекотать себе нервишки ценой собственной шеи. Стартовая цена — двести тысяч иен. Тишина. Потом смешок из первого ряда. Толстый мужчина с перстнем на мизинце покачал головой: — Да он же труп под наркотой. Через неделю сдохнет. — Да хоть бы и через неделю — его проблемы, — отозвался кто-то слева. — Но регенерация... любопытно. Рэндзиро смотрел на парня. Не на строчки проектора. Не на цифры. На глаза. Мутные. Стеклянные. Но за этим стеклом — ничего. Ни страха. Ни надежды. Ни боли. Абсолютная пустота. Так смотрят только те, кого уже убили. Но он дышал. Едва заметно, грудью, вздрагивая от каждого удара сердца. Пальцы Рэндзиро сжали бокал. Что-то дёрнулось в груди. Не жалость — нет, жалость убили в нём ещё в пятнадцать, когда пришлось отрубить палец собственному дяде. Другое. Звериное любопытство. И чувство... смутное, как утренний сон. — Триста тысяч, — сказал кто-то из угла. — Четыреста. Рэндзиро поднял табличку, даже не глядя на Ямаоку. — Пятьсот. — Пятьсот пятьдесят. — Семьсот. Зал ожил. Началась коррида. Рэндзиро ждал. Он всегда ждал. Его отец говорил: «В Китае есть слово — сюнци. Затаившийся дракон. Будь им.» Когда ставка достигла одного миллиона двухсот тысяч, большинство выдохлось. Остались двое: мужчина с перстнем и какой-то молокосос из Нагои с отцовской чековой книжкой. — Полтора, — бросил молокосос. — Два, — сказал мужчина с перстнем, утирая платком жирный лоб. Рэндзиро поднял табличку. Спокойно. Будто заказывал сукияки. — Три. Тишина рухнула, как битое стекло. Ямаока поперхнулся виски. Его «коты» переглянулись. Даже аукционист на секунду потерял дар речи. — Такэда-сан... — начал было он. — Три миллиона иен. — Голос Рэндзиро не дрогнул. — Я сказал. Он снова посмотрел на клетку. Парень пошевелился — первый раз за всё время. Его пальцы, тонкие, как спички, скользнули по прутьям. Губы что-то прошептали. Без звука. И Рэндзиро показалось, что он разобрал это слово. «Убью». Молоток аукциониста ударил по дереву. Звук — как выстрел в храме. — Продано. Рэндзиро медленно отставил бокал. Встал. Поправил галстук «Эрмес» цвета запёкшейся вишни. — Забираю сегодня. Приготовьте все документы и ещё одну дозу. Я не хочу, чтобы он очнулся в моей машине. Он пошёл к выходу, чувствуя на спине взгляды. Взгляды гиен, которые только что поняли одну простую вещь: эта тёмная лошадка, сын старика Такэды, не просто купил опасную игрушку. Он только что поставил на кон всё, сам не зная — зачем. В это же время люди Такэды проверяли товар, надевая ошейник, как собаке. Один из них поднял волосы и увидел то, что не вписывалось в общую картину. - Что это? Консультант поклонилась и протянула документы - Клеймо лаборатории. В бумагах указана вся известная нам информация. На его теле не было ничего. Ни шармов, ни тату, кроме одной странной мелочи на загривке — что-то похожее на руну или битовую маску, размером с монету в десять иен, которую разглядеть можно было только в упор. Клеймо того места, где из него делали чудовище. А за окнами отеля, в промозглой тьме Осаки, шёл дождь. Липкий, как пот, и красный от неона. Девяносто третий год ждал, когда снова прольется кровь.