1993-й год

Дом Такэды стоял на холме в квартале Наканосима, где старые вишни путались корнями с подземными кабелями «Матсуситы». Серое бетонное чудовище без окон на первом этаже. Охрана — бывшие «корейские волки» из спецназа, все как на подбор с челюстями, ломающими кирпичи. Внутри пахло деревом, деньгами и той особенной тишиной, которая бывает только в домах, где смерть — привычный гость. Рэндзиро вошёл первым. Сбросил туфли «Берлути» в прихожей. Прошёл по коридору, мимо чёрно-белых фотографий отца с какими-то генералами и трупами, в комнату без мебели. Только клетка. Огромная, из толстой арматуры, сваренной под потолок размером с малолитражку. Пол — рифлёное железо с отверстиями, чтобы можно было шлангом смывать отходы. На столике у стены — аккуратный медицинский арсенал: шприцы «Терумо» в стерильных упаковках, ампулы с морфином, фентанил, капельницы, хомуты, наручники на кожаной подкладке, цепь с тяжелым замком. И запах. Стерильный. Медицинский. Но снизу, из неотмытых швов пола, тянуло старым мясом. За дверью послышалось сопение и топот. Двое его людей — Кэндо, лысый, шрам на полчерепа, и Тоси, молодой, с рыбьими глазами — волокли это. Парень не шёл. Ноги его перебирали по полу рефлекторно, как у куклы с дёргаными нитками, но сознание отсутствовало. Голова свисала на грудь, длинные грязные патлы закрывали лицо. Белая казённая рубашка задралась до рёбер, и каждый вдох вычерчивал под кожей лодочку из костей. — Положите внутрь, — коротко бросил Такэда, засунув руки в карманы брюк. Кэндо крякнул. Открыл дверцу клетки, та скрипнула петлями, как ворота ада. Они занесли парня внутрь и просто уронили. Тело ударилось о металл — глухой, влажный звук. Парень даже не охнул. Только голова мотнулась, и из губ вылетел едва слышный выдох — просто воздух, не стон. — Молодой господин, — в дверях комнаты стояла девушка. Лет двадцать с небольшим. Короткие чёрные волосы, подстриженные под мальчика. Медицинский халат поверх тёмной водолазки, в руках планшет с распечатками. Поклонилась ровно на нужные двадцать градусов. Голос сухой, деловой. — Я Миура, дипломированный фельдшер. Меня наняла торговая палата для передачи лота. Я обязана проинструктировать вас по содержанию объекта, ознакомить с документами. Такэда смотрел на парня в клетке. Тот лежал на боку, подогнув колени к животу, как нерождённый. Рубашка собралась складками на пояснице. Кожа там была гладкой, почти прозрачной, и под ней синели вены — сложный узор, похожий на карту подземной реки. — Во-первых, дозировка опиатов, — продолжала Миура, не поднимая глаз. — Текущий уровень в крови — три микрограмма на миллилитр. Это выше клинической смерти для обычного человека. Объект держится за счёт аномального метаболизма. Если уровень упадёт ниже одного микрограмма, он придёт в сознание. Если придёт в сознание, вы должны быть за пределами досягаемости его рук. Прямой контакт опасен. Мы рекомендуем подачу пищи через шланг и дистанционное управление цепями, которые крепятся к шее и запястьям. Вот схема. Она протянула планшет. Такэда даже не глянул. — Миура-сан, — сказал он мягко. Очень мягко. Так говорят удавы перед тем, как начать сворачивать позвоночник. — Вы закончили? — Ещё раздел о санитарной обработке. Объект необходимо мыть из шланга, под высоким давлением, в наморднике. Он может кусаться. Челюсти... — Выйдите. Девушка подняла глаза. Быстрые, внимательные. Умные. В них мелькнуло что-то — может, страх. Может, уважение. Она снова поклонилась, глубже, и выскользнула за дверь, забрав свой запах дешёвых антисептиков. Кэндо и Тоси переглянулись. — Вам помочь с ним, оябун? — спросил Кэндо, погладив бритую макушку. — Закройте дверь снаружи. И чтобы никто не заходил. Микрофоны в этой комнате выключить. Все. Лязгнул замок. Тишина. Теперь в комнате были только Рэндзиро Такэда и оно. Он подошёл к клетке. Открыл дверцу. Внутри пахло потом, ацетоном — продукт распада опиатов — и чем-то сладким, гнилостным, от чего в носу щипало. Парень не двигался. Такэда опустился на корточки. Осторожно, как зоолог у вольера с редким ядовитым пауком, протянул руку. Сначала волосы. Длинные, грязные, слипшиеся в колтуны. Но на ощупь — как шёлк, если промочить его в нефти. Провёл ладонью по голове, отодвинул пряди. Лоб. Высокий, бледный, без единой морщины. Слишком гладкий для мужчины, которому могло быть и двадцать два, и тридцать два, и чёрт знает сколько. Кожа под пальцами оказалась тёплой. Живой. Но слишком, слишком гладкой. Как у новорождённого. Или как у трупа, которого только что вынули из формальдегида. Ни пор, ни прыщей, ни старых следов от угрей. Только на изгибе шеи — маленький синяк от укола, и на внутренней стороне локтя — целое созвездие проколов, венозные дорожки, вжатые в синеву. Ни одного шрама. Такэда скользнул пальцами ниже. Шея. Тонкая, напряжённая, с туго натянутыми сухожилиями, как у скаковой лошади. На загривке странная вещь. Тату. Или клеймо. Такэда провел большим пальцем по руне и почувствовал рельеф подушечкой. - Хм. Интересно. Ключицы — выступали острыми костяными мостиками. Грудная клетка — каждый сантиметр рёбер можно было пересчитать вслепую. Но под этой худобой чувствовалось другое. Рэндзиро нажал на живот — твёрдый, как пресс боксёра-полусредневеса. Мышцы. Длинные, сухие, рельефные. Парень был натренирован. Не качался в спортзале — нет, это было тело убийцы. Тело, которое умело наносить удар с разворота, ломать кости, уходить от ножа. Каждый мускул существовал не для красоты — для смерти. — Красивый, — тихо сказал Такэда сам себе. Слово повисло в воздухе, как дым дешёвой сигареты. Он провёл ладонью по груди. Соски — маленькие, тёмные, стояли от холода. Кожа под пальцами пошла мурашками. Реакция. Значит, внутри ещё кто-то есть. Дальше. Живот. Впалый, но твёрдый. Ниже — полоска тёмных волос, редких, как трава после пожара. Член — мягкий, спокойный, лежал на левом бедре. Ничего необычного. Размер — средний. Такэда провёл пальцами по нему, машинально, чисто механически — проверяя целостность, отсутствие повреждений. Потом ниже. Яички. Тугие. Всё на месте. И в этот момент парень дёрнулся. Не сильно. Просто судорога прошла по правой ноге, и пальцы его, тонкие, с длинными ногтями, скребанули по рифлёному железу. Губы шевельнулись. Из горла вырвался звук — не стон, не рык. Что-то среднее между вздохом и мокрым всхлипом. А глаза. Такэда замер, не убирая руки от его паха. Мутная пелена на долю секунды дала трещину. Сквозь неё блеснуло что-то. Не мысль — нет, мыслей там не было. Бездна. Самая настоящая бездна. Чёрная, беззвёздная, бездонная дыра, в которой тонут крики и ломаются реальности. На миг Рэндзиро показалось, что он смотрит в колодец, на дне которого спала сама смерть. А может, это были просто препараты. — Ты меня слышишь? — спросил он, не повышая голоса. Никакой реакции. Пелена снова затянула глаза. Парень обмяк, как мешок с влажным песком. Но Такэда уже всё понял. То, что он купил, не было вещью. Не было трупом. И даже не было просто опасным животным. Он купил вопрос. Вопрос, на который ответ мог стоить ему жизни. Или — что хуже — души. Он убрал руку. Встал, отряхнул колени брюк. Посмотрел на стол с ампулами. Потом снова на парня. — Ну что ж, — сказал Рэндзиро. — Добро пожаловать домой, раб. Он подошёл к столу, взял один шприц. Проверил дозу. Фентанил. Упаковка не вскрыта. Но не уколол. Вместо этого положил шприц обратно. Защёлкнул замок на дверце клетки. И вышел вон, оставив парня одного в железной коробке, под непрерывным светом лампы дневного спектра — убивающего любое желание спать. Потому что кто-то должен был остаться в этой комнате до утра. И Рэндзиро хотел увидеть — что будет, когда препараты начнут выветриваться. Хотел встретиться с Бездной лицом к лицу. Без цепей.