1993-й год

Дни потянулись — неспешные, тёплые, наполненные тем особым ритмом, который бывает только у людей, переставших бояться завтрашнего дня. Хару просыпался первым — привычка, въевшаяся в кровь. Лежал, слушая дыхание Такэды, мерное, спокойное, и учился не вскакивать, не проверять оружие, не сканировать комнату на предмет угроз. Просто лежать. Чувствовать тепло чужого тела под боком, смотреть, как солнце ползёт по потолку, и ждать. Такэда просыпался позже, потягивался, как большой кот, и первым делом тянул руку к Хару — проверял, здесь ли он. Не потерялся ли за ночь. Хару позволял себя гладить, иногда целовал в ответ, иногда отстранялся — играл в свою обычную игру «я дикий, не трогай». Но Такэда научился читать его: если Хару отводил глаза и сжимал край одеяла — можно. Если скалился — лучше подождать. Утро начиналось с кофе и чая. Такэда пил кофе — чёрный, горький. Хару пробовал, морщился, возвращался к зелёному чаю, который научился заваривать сам. Они завтракали вместе — чаще всего на веранде, глядя на пруд. Хару бросал кои корм, и рыбы вспенивали воду, толкаясь. Такэда читал газету — криминальную хронику, деловые новости, — иногда комментировал вслух. Хару слушал вполуха, запоминая имена, названия кланов, слабые места. Потом — тренировка. Хару отрабатывал удары, Такэда — стрельбу из лука. Иногда менялись. В особые дни Хару учил его ножевому бою — короткие, смертельные движения, которым научился в лаборатории. Такэда хорош, но не настолько, чтобы сравниться с Хару. Хару был снисходителен, поправлял, касался — и эти касания заканчивались поцелуями, а поцелуи — тем, что они уходили в спальню. Или в ванную. А иногда, когда не было сил терпеть, Такэда брал Хару прямо на стрельбище, между стоек с луками и стрелами, затыкая его крики поцелуями. Дни были светлыми. Ночи — жаркими. Хару оказался ненасытным. В лаборатории его тело приучали к выносливости, к долгой работе на пределе — и теперь это выливалось в постели. Он хотел много, часто, грубо. Не умел просить — брал сам, набрасывался, кусался. Такэда отвечал — не сдерживая свою силу, иногда срываясь, когда терпение кончалось. Они дрались в постели — не в переносном, а в прямом смысле. — Юки... ещё... сильнее... — Хару... тише, стены тонкие... — Плевать. Пусть слышат. Я хочу, чтобы знали — ты мой. Иногда Хару перехватывал инициативу. Оседлывал, вжимал в кровать, вбивался в него с рычанием, доводя до исступления. Такэда позволял, даже поощрял — ему нравилось, когда его дикий зверь брал верх. Нравилось смотреть, как Хару кончает, запрокинув голову, разбрасывая по подушке длинные чёрные волосы. Нравилось чувствовать его тяжесть, его жар, его — нежность, которая просыпалась только после, когда оба обессиленные лежали в луже пота и семени. — Я люблю тебя, — шептал Такэда в мокрые волосы. — Я знаю, — отвечал Хару. — И я тебя. Он учился говорить эти слова. Сначала они застревали в горле, потом выходили хриплым шёпотом, потом — твёрдо, глядя в глаза. Три слова, которые когда-то казались ему слабостью. Теперь — оружием. Самым сильным. Охрана привыкла к звукам из спальни. Слуги перестали краснеть. Миура, фельдшер, однажды заметила следы укусов на шее Такэды и молча протянула мазь. Такэда поблагодарил с каменным лицом. Хару, стоявший рядом, усмехнулся — довольно, по-хозяйски. Он стал тенью Такэды. Повсюду. На переговорах, на встречах, на коротких выездах в город — всегда рядом, на шаг позади, но в поле зрения. Босиком — чаще всего, несмотря на уговоры. В чёрных брюках и тёмной рубашке, с длинными волосами, распущенными или стянутыми в низкий хвост. Подвеска с карпом на груди. Нож — на поясе, под тканью. Его боялись. Сначала — те, кто знал историю. Купленный раб. Особо опасен. Генетический эксперимент. Потом — те, кто видел его в деле. Однажды на переговорах в Осаке, когда один из партнёров слишком резко двинулся к Такэде, Хару оказался между ними быстрее, чем кто-либо успел моргнуть. Пальцы его сжали чужое запястье, а в глазах блеснула лабораторная смертоносность. — Не приближайтесь, — сказал он. Тихо. Но все услышали. Партнёр побледнел, отшатнулся. Такэда не сказал ни слова, только положил руку на плечо Хару — успокаивая, приручая. И Хару отпустил. Но взгляд остался. Слухи расползались быстро. Глава Такэда приручил дикого зверя. Тот самый опасный лот с аукциона теперь ходит без цепи и убивает за один неосторожный взгляд. Его называют «тенью», «псом», «молодым господином» — те, кто знают, как близок он к Такэде. Не сын, не брат, не любовник. Кто-то больше. Кто-то, ради кого Такэда отказался от выгодных сделок, от политических браков, от всего, что могло бы укрепить его власть и чуть не развязал войну. — Он слабеет из-за мальчишки, — шептались враги. — Он сильнее, чем когда-либо, — отвечали те, кто видел Хару в бою. На одной из встреч в Киото старик из клана Огата — тот самый, с журавлиной шеей — осмелился спросить: — Такэда-сан, это правда, что ваш телохранитель — бывший живой товар? Что вы купили его на аукционе? Такэда посмотрел на старика долгим, спокойным взглядом. Хару, стоявший у стены, не двинулся с места, но всё его тело напряглось. — А это правда, — сказал Такэда, — что ваша жена изменяет вам с собственным шофёром последние пять лет? Старик побагровел, замолчал. Вопросов больше никто не задавал. Хару, когда они вышли, усмехнулся: — Жена? Правда? — Понятия не имею, — ответил Такэда. — Но он испугался — значит, есть причина. Это главное. — Ты грязно играешь. — Это мафия, Хару. Здесь по-другому не выжить. — Я знаю. Они сели в машину, и Хару взял Такэду за руку — просто так, потому что мог. Потому что никто не видел. Потому что в машине, кроме Кэндо, никого не было, а Кэндо смотрел только на дорогу. — Ты мой, — сказал Хару. — Твой, — согласился Такэда. Со стороны они выглядели странной парой. Такэда — в безупречных костюмах, с идеальной причёской, с холодным, аристократичным лицом. Хару — босой, с длинными чёрными волосами, с взглядом, который прожигал насквозь. Они не подходили друг другу — и идеально дополняли. Опасность и спокойствие. Дикость и контроль. Зверь и тот, кто его приручил — или тот, кто сам дал себя приручить. — Ты когда-нибудь наденешь обувь? — спросил Такэда, глядя, как Хару идёт по гравию босиком. — Зачем? — ответил Хару. — Я чувствую землю. Она говорит мне, кто подходит. — И что она говорит сейчас? — Что ты слишком много болтаешь, — усмехнулся Хару. Он подошёл к пруду, бросил рыбам горсть корма. Кои взбесились, забились в воде. — Они скучали по тебе, — сказал Такэда, подходя. — По тебе, — поправил Хару. — Они мои только потому, что твои. Всё в этом доме — твоё. Даже я. — Ты не моё, — тихо сказал Такэда. — Ты — сам по себе. Просто выбрал быть рядом. Хару повернулся, посмотрел на него. Солнце светило в спину, делая его фигуру тёмной, почти мифической. — И не надоело тебе повторять? — спросил он. — Не надоело, — улыбнулся Такэда. — Пока ты не поверишь. — Я поверил. — Хару шагнул к нему, взял за руку, прижал к своей груди, туда, где под рубашкой билось сердце. — Чувствуешь? Оно бьётся ровно. Не как у зверя, не как у оружия. Как у человека. Твоего человека. Такэда накрыл его ладонь своей, сжал. — Пойдём в дом, — сказал он. — Скоро гости. — Опять переговоры? — Нет. Моя сестра вернулась в Японию. И я хочу, чтобы ты был рядом. — Как молодой господин? — усмехнулся Хару. — Как моя правая рука, — ответил Такэда. — Как моя семья. Они пошли к дому — вместе, плечом к плечу. Хару бросил последний взгляд на пруд, на рыб, на солнце, отражающееся в воде. — Юки, — сказал он. — Что? — Я больше никогда не надену обувь. Даже на переговорах. — Попробуй только, — усмехнулся Такэда. Но они оба знали: он позволит. Всё, что захочет Хару. Потому что Хару был его слабостью. И его силой. Они вошли в дом, и дверь закрылась за ними, оставляя снаружи шёпот, сплетни, завистливые взгляды. Внутри был только их мир — тёплый, тёмный, полный любви и боли, нежности и стали. Мир, который они построили вдвоём. На руинах лаборатории и клановых войн. На крови, которую пролили друг за друга, и на обещаниях, которые не нарушили. И никто не знал, сколько это продлится. Но им было всё равно. У них было сейчас, и этого вполне хватало.