1993-й год

Такэда вернулся с переговоров поздно. Хару чувствовал его напряжение ещё до того, как дверь открылась — запах чужого табака, чужой злости, чужой крови. — Что случилось? — спросил Хару, не поднимаясь с кожаного дивана в кабинете. Он ждал здесь, читал стихи. — Ничего. — Такэда прошёл к бару, налил виски, выпил залпом. Не предложил Хару. Это уже было плохим знаком. — Врёшь. — Не начинай, прошу тебя. Не сейчас. Хару встал. Медленно, как разжимается пружина. Подошёл вплотную, заглянул в глаза. Такэда отвёл взгляд — первый раз за долгое время. — Кто? — спросил Хару. Голос был спокойным. Но Такэда уже знал: это спокойствие хуже любого крика. — Клан Уэсуги. — Такэда не стал ходить вокруг, снял пиджак, бросил на спинку кресла. — Прислали человека. С бумагами. Официальными, с печатями. — Он помолчал, наливая себе виски. Не пил. Смотрел на янтарную жидкость, как на чужую кровь. — Оказывается, лаборатория, где тебя... делали, не была независимой. Она принадлежала влиятельному человеку из совета кланов. Хару замер. Внутри него что-то оборвалось — не от страха, от понимания. — И что им нужно? — спросил он. — Ты, — ответил Такэда. — Ты — их собственность. Законная. По документам, которые подписывали ещё в семидесятых. И когда они увидели тебя в деле — как продукт лаборатории, как оружие, которое превзошло все ожидания, — они пожелали вернуть тебя себе. Он помолчал какое-то время, а потом добавил: — Я купил тебя на аукционе, да. Но аукцион был нелегальным даже по их меркам. Продавец не имел прав. — Он усмехнулся, горько, с надрывом. — Я заплатил три миллиона за то, что никогда не принадлежало тому, кто это продавал. Хару молчал. Смотрел на Такэду. Ждал. — Они дали мне выбор, — продолжил Такэда, наконец отпивая виски. — Отдать тебя. Или готовиться к войне, в которой у меня мало шансов. Потому что на совете кланов они предъявят документы. И я останусь один против всех. — И ты испугался? — Голос Хару стал тихим, опасным. — За меня? Или за своё дело? — За тебя! — Такэда резко повернулся, в его глазах вспыхнула ярость. — Я не хочу тебя потерять! Но они правы. И если дело дойдёт до совета кланов, я не смогу тебя защитить, не потеряв всё. — Тогда отдай меня, — холодно сказал Хару. — Получишь свои дивиденды. Купишь новый контейнер с оружием. — Заткнись. — Почему? Ты же бизнесмен, Такэда. А я — убыточная инвестиция. Такэда замахнулся. Хару сжался внутри, но на лице его не дрогнул ни один мускул. Он ждал удара, однако кулак врезался в книжный шкаф, с которого в тот же миг посыпались книги — гулко, как выстрелы. — Не смей! — зарычал Такэда. — Никогда не смей говорить так! Хару никогда не видел Такэду в таком бешенстве. Но это не могло остановить его собственную злость, его собственное непонимание. — А что мне думать?! — Хару выпрямился, глаза его горели чёрным огнём. — Ты колеблешься! Я видел! Ты думал об их предложении! Потому что если отказаться — война. Если отдать — мир. Простая математика! — Для тебя — простая! — Такэда шагнул к нему, схватил за плечи, прижал к шкафу. Книги посыпались снова. — А для меня? Ты — моя весна! Единственное, что не пахнет кровью и дерьмом! Я скорее сдохну, чем отдам тебя! — Тогда почему ты вернулся с запахом их табака? Почему ты пил с ними? Почему не убил на месте того, кто посмел претендовать на меня? — Потому что... — Такэда замер. — Потому что ты — оябун, — закончил Хару. — А я — твоя слабость. И они это знают. Они смотрели друг на друга в упор. Расстояние — ноль. Дыхание сбитое, жаркое. В глазах Такэды — боль и бешенство. В глазах Хару — ледяная ярость и под ней — страх. Не за себя. За него. — К чёрту это, — выдохнул Такэда. И они схлестнулись. Поцелуй был грубым, как удар. Такэда вжал Хару в шкаф, тот вцепился ему в волосы, рванул, заставляя запрокинуть голову. Книги летели на пол — одна, вторая, целая полка обрушилась, но им было плевать. — Ненавижу, когда ты сомневаешься, — прорычал Хару, вгрызаясь в его шею. — А я ненавижу, когда ты предлагаешь себя отдать, — ответил Такэда, разрывая его рубашку. Пуговицы разлетелись, звякнули о паркет. Они сражались и ластились одновременно. Пальцы впивались в кожу, оставляя синяки. Рты кусались до крови. Хару ударил Такэду в грудь — тот отступил на шаг, но тут же вернулся, навалился, повалил на свой рабочий стол. Бумаги полетели в разные стороны, чернильница опрокинулась, разливая чёрные пятна по документам. — Ты мой, — прошипел Такэда, расстёгивая ремень. — Только мой. — Докажи, — выдохнул Хару, обхватывая его ногами. Брюки толком не успели упасть на пол. Такэда развернул Хару — тот упал грудью на стол, шумно выдохнув, — и стянул с него штаны, обнажая бледную поясницу. Он вошёл быстро, резко, почти без подготовки — только слюна и гнев. Хару вскрикнул, впился ногтями в бортик стола, падая лбом на дерево. — Да... — выдохнул Такэда, начиная двигаться. Грубо, глубоко, как будто хотел проникнуть под кожу, в самую суть. Одной рукой он держался за бледные бёдра, другой — намотал чёрные волосы на ладонь, заставляя Хару выгнуться в спине. — Хару... — Юки... — Хару запрокинул голову, хныкнул то ли от боли, то ли от удовольствия. Он шумно дышал и громко стонал, выгибаясь, словно дешёвая шлюха из Тобаита-Синти — плата за час, и никаких поцелуев. Ноги его подкашивались и дрожали, а руки едва могли удержать тело над столом. — Сильнее... накажи меня за то, что я усомнился... Они не занимались любовью — трахались, как звери. Стол скрипел, бумаги падали на пол, смешиваясь с осколками от разбитой рамки — фотография матери Такэды упала стеклом вниз. Хару не видел. Такэда тоже. Когда Такэда почувствовал, что скоро кончит, резко вышел из Хару и развернул его к себе лицом. Настоящая порнографичная картинка. Чёрные глаза, полные влаги, красные губы, которые он закусывал от наслаждения. Член, готовый излиться на живот. Такэда схватил его за бёдра и снова вошёл, на всю длину, заполняя полностью. Голова Хару откинулась, а глаза закатились. — П... пожалуйста... Пожалуйста, Юки... Его голос дрожал, а губы едва могли произносить имя. Член внутри пульсировал и продолжал движение — быстро, неотрывно. Такэда сжал чужую талию, оставляя синяки. Оргазм накрыл их почти одновременно. Хару кончил первым — сухо, сдавленно выкрикнув имя. Такэда следом, уткнувшись лицом в его шею, замер, чувствуя, как пульсирует чужое тело, как сжимаются мышцы, принимая его до конца. Они лежали, тяжело дыша. Хару прижался к шее Такэды и гладил его по спине, ощущая под пальцами старые шрамы. — Я прощён? — прошептал Такэда. — Не начинай, — ответил Хару. — Просто обними. Такэда обнял. Крепко, до хруста в рёбрах. Они поднялись и теперь стояли посреди разгромленного кабинета — книги, бумаги, кровь из разбитых губ, чернила, запёкшиеся на коже. В окно светила луна. — Я не отдам тебя, — сказал Такэда. — Никогда. — Я знаю, — ответил Хару. — Иначе я убил бы тебя сам. Прямо сейчас. — Врёшь, — улыбнулся Такэда в его волосы. — Вру, — согласился Хару. — Но было бы больно. Они разжали объятия. Хару, на ещё дрожащих ногах, поднял с пола уцелевшую книгу, положил на стол. Такэда собрал бумаги, стряхнул чернила. Молча. Мирно. — Завтра я еду к Уэсуги, — сказал Такэда. — Один. — Я с тобой. — Нет. Если они увидят тебя — потребуют снова. А если они потребуют — я убью их на месте. И начнётся война. — Тогда я буду ждать здесь, — сказал Хару. — Но если ты не вернёшься через два дня — я выйду на охоту. — Договорились, — кивнул Такэда. Он подошёл, поправил воротник разорванной рубашки Хару. Поцеловал в лоб. — Пойдём в душ. Я смою с тебя сегодняшний день. И с себя заодно. — Хорошо, — согласился Хару. Они вышли из кабинета, оставляя за собой хаос. Книги, чернила, осколки. Но внутри было тихо. И мирно. Как после бури, которая очищает — от чужих угроз и недопонимания. А за окном светало. И кои в пруду просыпались к новому дню.