Во власти Аляски

Лес. Где-то на подступах к Тенебризу. Они ехали уже в темноте. Снаружи не было ничего — ни фонарей, ни встречных машин, ни огней далёких посёлков. Только снег, деревья и бесконечное чёрное небо, на котором звёзды казались осколками разбитого стекла. Дорога, если её можно было так назвать, превратилась в две колеи, которые сугробы делили на неравные части. Пикап рычал, но колёса вязли, проскальзывали, и Тео чувствовал, как коробка передач начинает сдавать. Ещё немного — и всё. Им придётся идти пешком. Рядом Лиам в сотый раз пытался поймать сигнал. Он перебирал всё, до чего могли дотянуться его пальцы: рация — шипение, телефон — ноль полосок, какая-то старая GPS-навигация в бардачке — пустой экран, на котором давно оставил свой след мороз. Он крутил ручки, переключал частоты, стучал по корпусу, дул в динамик, будто это могло помочь. — Да что ж такое! — выдохнул он, откидываясь на спинку сиденья. Его голос сорвался на хрип, и он кашлянул, прочищая горло. — Скотство. Скотство. Скотство! Тео не ответил. Он сосредоточенно вёл, сцепив зубы, переключаясь на пониженную передачу, чтобы не дать колёсам завязнуть окончательно. Лиам вдруг хохотнул. Коротко, нервно, с надрывом. Потом уже не мог остановиться — смеялся, запрокинув голову, и в этом смехе было что-то болезненное, почти истеричное. Он стукнул ладонью по торпеде, потом по собственной ноге. — Лиам? — спросил Тео, косясь в сторону истерики. — Мы на Аляске, — выдавил тот сквозь смех, и голос его прыгал между октавами, как мячик. — Я на Аляске. С тобой. Мы застряли. И едем в город с мертвецами, потому что какая-то старуха в придорожной забегаловке дала тебе записку, которую ты сжёг. Как это вообще звучит? Ты понимаешь, как это звучит? Тео хотел сказать что-то колкое, что-то, что приземлило бы Лиама обратно в реальность. Но вдруг его собственные губы дёрнулись. Он сжал их, пытаясь сдержаться. Потом выдохнул — и из его горла вырвался тихий, почти неслышный смешок. — Заткнись, Данбар. — Не могу! — Лиам схватился за голову, запустив пальцы в мокрые волосы под шапкой. — У меня сейчас крыша поедет, а будет ещё веселее. Представь: Лиам Данбар, оборотень с РПВ, бредёт по сугробам за Тео Рэйкеном, который ищет призрачную бабушку. Это сюжет для фильма ужасов, который снимают комики! — Ты нарываешься на то, чтобы я высадил тебя посреди леса, — Тео улыбнулся. Лиам вытер глаза тыльной стороной ладони и вызывающе вскинул подбородок: — Ты не высадишь. — Почему это? — Потому что тогда тебе придётся тащить одеяла самому, — он выдохнул. — А ты… ленивый. Тео просто покачал головой и снова сосредоточился на дороге, но в груди странно потеплело. Смех Лиама — даже такой, истеричный, срывающийся на всхлипы — звучал живее, чем всё, что Тео слышал за последние дни. Живее, чем стоны Кендры, чем гудки автосервиса, чем монотонный голос диктора из аудиокниг. Он не заметил, как на его собственном лице появилась — не улыбка, скорее тень улыбки, но для него и это было много. Пикап чихнул и заглох. Тео попробовал завести снова — мотор зарычал, дёрнулся, но колёса утонули в снегу по самые ступицы. Белая каша брызнула из-под арок, залепила крылья и осела на стёклах. Он выключил зажигание, помолчал секунду, прислушиваясь к тишине — той самой, неправильной, которую заметил ещё до лавины. Теперь она стала плотнее. Гуще. Почти давила на барабанные перепонки. Потом открыл дверь и вышел наружу. Холод ударил в лицо, обжёг лёгкие, вытянул пар изо рта. Тео глубоко вдохнул — воздух пах хвоей, снегом и чем-то ещё, чем-то далёким, едва уловимым. Где-то вдалеке ухнула сова — низко, протяжно, будто звала кого-то. Лес стоял стеной. Ни просвета, ни тропинки. Только тьма и белизна. Тео прищурился, вглядываясь в деревья. И вдруг увидел. Между стволами — не тьма, а уплотнение. Не дом, а скорее тень. Крыша, труба, очертание стены. Маленький, покосившийся, с просевшим крыльцом, но явно рукотворный. Он усмехнулся и уже собрался идти к пикапу, но замер. Потому что Лиам натянул на голову вязаную шапку до бровей, закутался в плед, и теперь пытался одной рукой застегнуть молнию на куртке, одновременно удерживая телефон в другой. Телефон был мёртв — экран не горел, — но Лиам, кажется, не замечал. Он тыкал в него замёрзшими пальцами и злобно шипел. Тео подошёл к пикапу и открыл дверцу со стороны водителя. — Ты похож на гусеницу, которая решила пережить зиму в коконе, — сказал он. — Тактический кокон, — буркнул Лиам из-под пледа. — Это новая разработка военных. — Военные не вяжут шапки с оленями. — Винтаж. — Лиам наконец отбросил телефон и как-то злобно вздохнул. Рэйкен закатил глаза, забрался на водительское сиденье, захлопнул дверцу, впустив внутрь облако морозного воздуха, и тут же выключил печку — бензин был на исходе, каждая капля могла пригодиться. — Дальше не проедем, — сказал он. — Нужно искать место для ночлега. Лиам приподнял край пледа и огляделся. — Здесь есть место? — Там, — Тео кивнул в сторону леса. — Чья-то хижина. Лиам выглянул наружу, прищурился. — В лесу? Ночью? В домике, где, возможно, живёт маньяк? — Я его убью первым. — Тео открыл дверцу, вышел. — В машине мы замёрзнем. А там — дрова. — Откуда ты знаешь, что там дрова? — Не знаю. — Тео посмотрел на него в упор. — Но проверить стоит. Лиам смотрел на него из-под шапки. В его глазах вероятно боролись два желания: остаться в относительной безопасности хижины или всё-таки замёрзнуть насмерть в пикапе. Температура опустилась ниже прежнего, ветер пронизывал до костей. — Знаешь, что меня бесит? — проворчал Лиам, вылезая из машины. — Если что, ты можешь обернуться койотом. У тебя шерсть. Ты будешь тёплый. А я — бета с голой кожей и без вариантов. — Хочешь, чтобы я тебя согрел? — Тео бросил на него короткий взгляд. — Обойдёшься. Я койот, а не грелка. Лиам фыркнул, борясь с застежкой на куртке. Затем многозначительно покосился на него. — А я думал, ты химера. Может, ты ещё и в медведя превращаться умеешь? — Умею. Но не хочу. — И почему? — Потому что тогда ты попросишь меня тащить тебя на спине. — С хрена ли? — возмутился Лиам, поправляя шапку. — С чего ты взял, что я вообще стану что-то просить? — Потому что ты ноешь уже полдня. — Тео пожал плечами. — Придурок, — ответил тот уже тише, отворачиваясь. Лиам начал вытаскивать из машины одеяла, пледы, термос — всё, что можно было унести. Он складывал эту гору в свои объятия, пока она не стала выше его головы, и теперь возвышался над сугробами как странный, кочующий холм. Тео смотрел на это представление и не удержался. — Может, не стоит тащить всё сразу? Мы можем вернуться, если там ничего нет. — Если там ничего нет, я буду спать в этом чёртовом доме один, с маньяками и привидениями, но в тепле, — отрезал Лиам из-под вороха одеял. — Потому что в машине у меня уже отмёрзли пальцы. И нос. И, кажется, левое ухо. — Левое ухо у тебя отмёрзло ещё вчера. — Да завались! — Лиам развернулся и, пошатываясь, побрёл в сторону леса. Тео проводил его взглядом, вздохнул, вытащил из пикапа рюкзак с самым необходимым и пошёл следом. Лиам споткнулся на ровном месте в первый раз через двадцать метров. Просто запнулся о корень, который торчал из-под снега, взмахнул руками, удержал равновесие и выругался. Во второй раз — через минуту, когда попытался перешагнуть упавшее дерево и зацепился за сук. Одеяла закачались, одно сползло на землю, и Лиаму пришлось нагибаться, чтобы поднять его, почти уронив остальное. В третий раз он рухнул лицом в сугроб. Тео замер, глядя на то, как из белой кучи торчат ноги в тяжёлых ботинках и рука, сжимающая плед. Тишина. Потом из сугроба донеслось приглушённое шипение. — Как температура? — спросил Тео, не делая попытки помочь. — Отлично, — донеслось из сугроба. — Просто решил проверить, насколько глубоко здесь снег. Тео тихо рассмеялся. Коротко, почти беззвучно, но Лиам услышал. Из сугроба показался его красный нос и глаза, полные ярости. — Иди ты, Рэйкен. Тео всё же протянул руку. Данбар схватил её и дёрнул ладонь вперёд и вниз, использовав собственную инерцию. — Лиам!.. — выдохнул Тео, теряя равновесие. Он рухнул в тот же сугроб, успев выставить руку, но всё равно уйдя в снег почти по плечи. Холод забился под толстовку, в рукава, за воротник. Снег попал в рот — ледяной, безвкусный, — и Тео закашлялся, выплёвывая его. Рядом раздался торжествующий смех Лиама. — Так тебе! — объявил он. — А ты как думал? Превращайся в своего койота и вали в лес. Понял? Вот так. Тео сплюнул остатки снега и посмотрел на Лиама. Тот сидел в снегу, абсолютно довольный. Шапка съехала набок, одна прядь прилипла ко лбу, глаза блестели. — Весело тебе? Тео резко подгрёб ладонями горсть снега и запустил Лиаму прямо в лицо. — Ты… — Данбар зажмурился, отплёвываясь. — Ну всё, Рэйкен! Он бросился на Тео, толкнул его глубже в сугроб. Снег летел во все стороны. Лиам пытался прижать Тео лопатками к земле, вцепившись ему в плечи, но Рэйкен — быстрее, злее, опытнее в таких грязных потасовках — перехватил инициативу. Он резко дёрнулся, вывернулся, и вот уже Лиам прижат спиной к снегу, а Рэйкен нависает сверху, придавив его коленом и перехватив запястья. — Хватит, — рыкнул Тео. — Достаточно. Данбар дёрнулся, пытаясь освободить руки, но Тео сжал сильнее. В глазах у Лиама полыхнуло золотом. Он злобно выдохнул, пнул ногой пустоту и на секунду замер, тяжело дыша. — Ты… тоже достал, — прошипел тот. Тео усмехнулся — уже не весело, а скорее с каким-то мрачным удовлетворением. Отпустил его и поднялся, стряхивая снег с куртки. Данбар остался лежать, раскинув руки, и смотрел в чёрное небо. Пар вырывался изо рта клубами, но теперь в этих клубах не было смеха. — Отлично, — сказал Лиам, и в голосе его звучала только глухая злость. — Я настолько замёрз, что даже не понимаю, насколько мне холодно. Скоро отвалятся пальцы, а я даже не замечу. — Это ты начал, — ответил Тео, даже не взглянув на него. — Потому что ты заслужил. — Возможно. — Рэйкен поправил сбившуюся лямку рюкзака. — Но это не отменяет того, что ты ведёшь себя как ребёнок. Ты бы лучше берёг силы, а не тратил их на глупые потасовки в сугробах. Лиам резко сел, сверкнув глазами. — Это ты мне? Тот, кто готов убить каждого, кто косо посмотрит в твою сторону? — Я хотя бы не ною о каждом замёрзшем пальце, — парировал Тео. Они смотрели друг на друга — два взгляда, два напряжения, два человека, которые не знали, как разорвать эту цепь взаимного раздражения. — Ладно, — первым отвернулся Лиам. — Пошли уже. А то замёрзнем тут окончательно, и никакие маньяки не понадобятся. Тео не ответил. Он подхватил одеяла и пошёл вперёд, даже не обернувшись. … Домик оказался маленьким, бревенчатым, с низкой дверью и одним окошком, затянутым паутиной. Крыша просела, ступеньки скрипели, но выглядел он прочным — из тех, что строили на совесть ещё в прошлом веке. У крыльца валялось ржавое ведро, под стрехой висели сушёные травы — мята, зверобой, что-то ещё, что Тео не мог разобрать в темноте. — Очаровательно, — пробормотал Лиам, оглядывая фасад. Тео дёрнул дверь, не поддалась. Дёрнул сильнее — и она со скрипом отворилась. — Не нравится — можешь спать у той сосны, — бросил он через плечо. — Ага. Ты обещал мне маньяков. Где маньяки? — Отменили, — Тео открыл дверь шире и шагнул внутрь. — Карантин. Внутри было темно, холодно и пахло чем-то... Так пахнет дом, в котором ты был ребёнком. Даже если дом — это покосившаяся сторожка в лесу. Одна комната. Печка-буржуйка в углу, железная кровать с панцирной сеткой, стол, два стула, на стенах — старые инструменты, пожелтевшие газеты, икона в углу. Ничего лишнего. Всё на своих местах, как будто хозяева вышли на минуту и вот-вот вернутся. Рэйкен подошёл к печке, коснулся её холодного бока. Чугун хранил столетние ожоги. — Ну вот, — сказал Тео, обводя рукой пространство. — Двухкомнатные апартаменты с видом на лес. Открытая планировка. И небольшая реновация в перспективе. Жить можно. — Ты видишь здесь апартаменты? — Лиам уже стаскивал перчатки. — Я вижу место, где мы заночуем, если не замёрзнем насмерть. Я сейчас растоплю печь. А ты… ты хоть что-то умеешь делать по дому? — Умею, — Тео сел в старое кресло у стены, скрестив ноги. — Но ты так рвёшься проявить себя, что я не смею мешать. Рэйкен окинул взглядом комнату. Задержался на кровати — широкой, накрытой выцветшим покрывалом. Потом перевёл его на Лиама, который уже возился у печки, и усмехнулся: — Знаешь, Данбар, если бы кто-то увидел нас сейчас — камин, кровать, полная луна за окном, — он бы точно подумал, что мы здесь не просто греемся. Лиам замер. Потом медленно выпрямился, схватил щепку из коробки и запустил ею в Тео. Та ударила в плечо и отскочила на пол. — Проклинаю тебя, Рэйкен, — злобно прошипел Лиам. — Проклинаю! Тео подобрал щепку, усмехнулся и бросил обратно в коробку. Лиам наломал растопку — слишком крупную, слишком небрежно. Сложил в печке горкой. Потом чиркнул зажигалкой — щепки чуть вспыхнули и погасли. Ещё раз — снова. Он подул, добавил бумаги — бумага сгорела, щепки нет. Пламя лизало края, шипело, жаловалось и умирало. Лиам пыхтел, ругался, дул, чиркал снова и снова. Щёки его раскраснелись от холода и усердия. Он вообще, казалось, забыл, что кто-то ещё здесь. — Тебе помочь? — спросил Тео, когда Лиам в пятый раз зажёг спичку и в пятый раз она погасла от его же дыхания. — Я сам. — У тебя не получается. — Получится. — Сейчас зима закончится, а ты всё будешь чиркать, — сказал Тео. В голосе была усталость. Лиам швырнул спички в сторону — те упали на пол и негромко звякнули о кафель — и уставился на Тео с ненавистью, которую невозможно было принять всерьёз. Рэйкен вздохнул. Поднялся. Подошёл, сел рядом с Лиамом на корточки. Взял щепку — не ту, которую ломал Данбар, а другую, помельче, из старой коробки у печки. Поднёс к зажигалке, подождал, пока огонь не схватится как следует — и аккуратно положил в печку. Добавил ещё. Потом ещё. На этот раз пламя не погасло. — Не дуй, — сказал Тео, не глядя на Лиама. — Дуть — значит тушить. Огонь любит кислород, но не поспешность. Дай ему время. Он взял бумагу — старую газету, пожелтевшую по краям — свёрнул её трубкой, поджёг и положил поверх. Пламя охватило бумагу, перекинулось на дерево, и печка загудела — тихо, потом громче, утверждая своё право на жизнь. Когда Лиам потянулся за следующей щепкой, Тео перехватил его руку. Просто сжал пальцами его запястье, заставляя замереть. Лиам застыл, та же щепка повисла в воздухе, и их взгляды встретились — дымчато-зелёные напротив золотых. — Отпусти, — выдавил Лиам. — Ты делаешь всё неправильно, — произнёс Тео вполголоса, отстраняя его ладонь в сторону и пододвигая заслонку. — Если берёшься за дело — делай его сам. Если не умеешь — хватит изображать героя и просто позволь помочь. Он медленно отпустил запястье. Тот не отшатнулся. Просто выдохнул. — Ладно, — тихо проговорил Лиам. — Но учти: если дом сгорит — это будет твоя вина. — Не сгорит. — Тео усмехнулся одними уголками губ. — Поверь, я умею обращаться с огнём. Через десять минут печка гудела, от неё шло тепло, и комната наполнилась уютом. Лиам открыл тушёнку — нашёл где-то на полке среди банок с консервами — и ел прямо из жести, не глядя на этикетку. Ложка звенела о металл, и этот звук был единственным, кроме треска дров. Тео прошёлся по стенам, рассматривая инструменты — старый топор, пила с зазубренными зубьями, молоток с потрескавшейся рукоятью. Выцветшие фотографии — их было три, и все такие пожелтевшие, что деталей почти не разобрать. Старые журналы. Один из них лежал на столе, припорошённый пылью, с потрёпанной обложкой, на которой едва угадывалось название: «Журнал регистрации посетителей». Тео сдул пыль — она поднялась облаком, защекотала ноздри — и открыл страницы. Чернила выцвели, даты некоторых записей трудно было разобрать, но общий смысл угадывался. Имена. Росписи. Примечания. Он листал медленно, почти не дыша. Охотники, лесники, зоологи — в основном мужские имена, закорючки вместо подписей. Страница за страницей, год за годом. И вдруг — знакомый почерк. Не просто знакомый — до боли, до дрожи в пальцах. Аккуратный, старомодный, с наклоном вправо и чёткими заглавными буквами. «Маргарет Рэйкен — смотритель сторожки. Ноябрь 2003». Тео перелистнул ещё несколько страниц. Схватил журнал, стиснув так, что затрещала обложка, подошёл к Лиаму и бросил его на пол перед ним — рядом с банкой тушёнки. Лиам застыл с ложкой во рту. Замер, перестал жевать. Перевёл взгляд с журнала на Тео. — Что это? — Посмотри. Лиам проглотил тушёнку, вытер губы тыльной стороной ладони и наклонился к журналу, раскрытому на нужной странице. Его глаза быстро пробежали по строчкам, остановились на имени. И потом — на фамилии. — Маргарет… — он поднял голову, и в его взгляде смешались удивление, страх и что-то, похожее на благоговение. — Это твоя бабушка? Настоящая? Ну, в смысле… — Похоже на то. — И ты был здесь? На Аляске? — Я же говорил. — Тео вытащил журнал из рук Лиама, пролистал ещё несколько страниц, указал на ещё одну запись: Маргарет Рэйкен, Теодор Рэйкен, 2001, 2002, 2003. — Каждый год. Лиам смотрел на него, раскрыв рот. Потом покачал головой, снял шапку, провёл ладонью по мокрым волосам. — Чёрт, — сказал он. — Я не… Неужели ты действительно ездил на каникулы не на какое-нибудь море, а на Аляску? В какой-то забытый город? Тео усмехнулся — горько, без тени веселья. — А ты что, ездил на море, Данбар? С родителями, которые мечтали избавиться от тебя, как от больного щенка? — Он не ждал ответа. — Нет. Я не ездил на море. Он не дал тому ответить. Развернулся, хлопнул дверью — так, что стёкла в маленьком окошке задребезжали — вышел на улицу. Холод ударил в лицо, обжёг щёки, заставил сжаться зубы, но он почти не чувствовал. Внутри было хуже — там царил мороз, который не мог растопить никакой огонь. Он тяжело опустился на скрипучие доски крыльца, обхватил колени руками и уставился в темноту леса. И в эту темноту он провалился — глубоко, беззвучно, туда, где его никто не мог найти. В воспоминания, которые он ненавидел, но которые теперь почему-то хотел вспомнить до конца.

***

Комната в старом доме. Бейкон-Хиллз. Ему около семи лет. Он лежит в кровати, свернувшись калачиком, под тонким одеялом. В комнате темно, но из коридора пробивается полоса света — родители ещё не спят. Они всегда не спят, когда пьют. Голоса сначала тихие, потом громче, потом мать плачет, а отец бьёт. Из коридора доносится глухой удар — что-то упало. Может быть, стул. Может быть, тело. Свет в щели под дверью мечется — родители ходят туда-сюда, и тени их, огромными чудовищами, пляшут на стенах детской. — Я больше не могу, — голос матери срывается на всхлип. — Мы не можем позволить себе ещё одного врача. — Заткнись! — рявкает отец. — Ты думаешь, мне легко? Я работаю как проклятый, а деньги уходят на его лекарства. Почему он вечно болеет? Отвечай! Ты его мать! — Тише, разбудишь. — А пусть просыпается! Пусть знает, сколько мы на него потратили! На эти скотские билеты к матери! — Мать помогает! — Помогает? — Отец переходит на издевательский шёпот, который слышен даже громче крика. — Она суёт нам деньги, чтобы мы убирались с глаз долой! Ей не нужен больной внук! Она делает вид, что заботится, но на самом деле ей просто стыдно, что мы породили такого урода! Тео зажимает уши подушкой. Пальцы маленькие, костлявые. Под ногтями — земля с огорода. Ему хочется провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь землю. Рядом на кровати лежит Тара — она проснулась. Он видит, как её глаза блестят в темноте, но она не двигается. Смотрит в потолок и молчит. Как всегда. — Тара? — шепчет Тео. — Ты слышишь? — Спи, — отвечает она. — Не обращай внимания. Они всегда так. — Но они меня ненавидят? Тара молчит долго. Затем шепчет: — Они просто устали. Она не говорит «нет». Она не говорит «это неправда». Она просто устало вздыхает и поворачивается к стене — к нему спиной. Тео смотрит на её затылок, на вьющиеся волосы. Он хочет, чтобы она обернулась, посмотрела ему в глаза и обняла. Сказала, что всё будет хорошо. Но Тара молчит, и Тео остаётся один в темноте, слушая, как за стеной продолжается скандал. Он хочет к бабушке. Хочет в Тенебриз. Там тихо, там пахнет кедром и сушёной мятой, там никто не орёт, а бабушка гладит его по голове сухой тёплой ладонью и говорит: «Ты сильный, Тео. Самый сильный». Он садится на кровати, обнимает колени, утыкается лицом в одеяло и тихо плачет в подушку, чтобы никто не услышал. Тара тогда так и не обернулась.

***

Тео вынырнул из воспоминаний, когда дверь скрипнула. Не обернулся. Знал — Лиам вышел. Он сидел на крыльце и смотрел в темноту, и внутри было странное чувство — как будто кто-то наконец вставил недостающий кусок пазла на место. Раньше, когда он вспоминал это — кровать, голоса родителей, спину Тары, — всё обрывалось на пустоте. Просто тоска. Просто холод. Но теперь память разворачивалась полностью, и в ней появилась бабушка. Не размытый силуэт, не забытое имя на выцветшей странице, — а она сама. И это было больно — помнить правильно. — Ты долго, — сказал Лиам, садясь рядом на крыльцо. В руке у него была кружка с чем-то горячим — пар поднимался в морозном воздухе. — Тут холодно. — Я не замерзаю. — Тео посмотрел на небо. Звёзды были острыми, колючими, как иголки. И ему вдруг захотелось уколоться о них — просто чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой ледяной пустоты внутри. — Ты так сказал в прошлый раз. Я не понял, это метафора или ты серьёзно? — Серьёзно. — Тео выдохнул, и пар белым облаком растворился в ночи. Он посмотрел на Лиама. Тот сидел, вцепившись пальцами в кружку, и в его глазах — в этих вечно недовольных, вечно горящих — сейчас читалось что-то другое. Не требование. Не вызов. Желание понять. Или хотя бы услышать. Тео вспомнил бабушку. Её голос. Её слова. И вдруг, сам не зная зачем — может, чтобы хоть кто-то узнал, — он прошептал: — Врачи говорили моим родителям. Говорили, везите его к морю, к солнцу, ему нужен тёплый климат. А они везли меня сюда. Понимаешь иронию? — Он хмыкнул. — И знаешь что? Здесь мне становилось легче. Лиам замер. Потом медленно, будто боясь спугнуть, протянул ему кружку. Тео взял её, не глядя. Внутри плескалась тёплая, чуть сладкая жидкость. — А теперь? — тихо спросил Лиам. Тео посмотрел на звёзды — колючие, равнодушные. Потом медленно повернулся к нему. Внутри домика горел огонь, и в его свете лицо Лиама казалось вырезанным из воска. Глаза блестели, и в них отражалось пламя. Это было почти красиво. Лиам не торопил. Он просто сидел, смотрел на Тео и ждал — так, как умел только он: без жалости, без давления, просто присутствуя. — Теперь я учусь снова чувствовать, — сказал Тео тихо, и уголок его губ дёрнулся в кривой усмешке. — И это, Данбар, оказалось больнее. Учти на будущее, если вдруг решишь тоже попробовать. Лиам не засмеялся. Не съязвил. Просто смотрел на него — долго, слишком внимательно, — а потом отвел глаза и уставился куда-то в темноту. Потом, наконец, поднялся, отряхнул снег с джинсов и открыл дверь. — Идём в дом. Там тепло. И тушёнка ещё осталась. — Откажусь. — Не хочешь — не ешь. Но сидеть на морозе и пугать лесных зверей своим мрачным видом ты можешь и завтра. — Лиам уже держал дверь открытой. — А мне завтра нужен координатор. У нас поход в город. Тео усмехнулся — на этот раз мягче, чем обычно. Признание, почти благодарность. — Ты даёшь указания? — Даю, — сказал Лиам, не оборачиваясь. — Привыкай. Ты уже должен был запомнить ещё с той ночи в Сакраменто. Тео задержался на крыльце ещё на минуту. Всё, что он умел — это давать другим иллюзию контроля. Он делал это всю жизнь: со стаей, с Врачевателями, с Кендрой. Но сейчас, глядя через окно на Лиама, который уже снял куртку и грел руки у печки, Тео вдруг понял: ему не нужно было притворяться. Ему просто хотелось, чтобы Лиам оказался прав. Хотелось подчиниться не приказу, а простому голосу, который сказал «возвращайся». Он зашёл внутрь. Лиам почти сразу забрался на кровать, укутался в плед и притворился, что засыпает. Тео закрыл банку, подбросил дров в печку и устроился в углу на старом тюфяке, который нашёл под кроватью. Тюфяк был тонким, пружины впивались в спину, по углам пахло мышами и пылью. Но было тепло. Огонь потрескивал. За окном выл ветер. Где-то там, в темноте, за лесом, который начинался сразу за порогом, ждал Тенебриз. Тео чувствовал его — как далёкий зов, как слабое свечение, которое мерцало на границе сознания. Он закрыл глаза. Не спал. Вопросы висели в воздухе, тяжёлые, как снежные тучи за окном. Почему ты не рассказал раньше? Что ты помнишь ещё? Что ты чувствуешь, когда думаешь о бабушке? Боишься ли ты, что её там нет? Никто не задавал их вслух. Языки пламени танцевали, бросали тени на стены, и в этих тенях ему мерещились лица — старые, забытые. Бабушка, заваривающая чай. Тара — маленькая, отвернувшаяся к стене. Он боялся. Но боялся не города. Боялся, что бабушка не вспомнит его. Или что он не вспомнит её лицо, когда увидит. Тео закрыл глаза и позволил себе не контролировать каждую мысль. Он просто слушал. Снег. Ветер. Дыхание Лиама. Скоро утро. Скоро они пойдут в Тенебриз. А сейчас можно было просто… побыть.