Во власти Аляски

Трасса. Где-то между лавиной и Тенебризом. День третий. — Знаете, о чём я сейчас думаю? — Стайлз Стилински прервал затянувшееся молчание, которое висело в машине уже битый час, и подался вперёд с заднего сиденья, просовывая голову между водительским и пассажирским креслами. — Я думаю о том, что Лиам и этот Рэйкен уже наверняка замёрзли насмерть. Или съели друг друга. Или сначала съели, а потом замёрзли, потому что каннибализм — это, как известно, очень энергозатратное мероприятие, а там, куда их занесло, наверняка минус сорок и ни одной приличной забегаловки. И теперь мы едем не спасать город, а собирать их замёрзшие, обглоданные трупы. И, честно говоря, я не уверен, что в такой последовательности это будет приятно. Скотт, сидевший на пассажирском сиденье, тяжело вздохнул. Не потому что шутка была плохой — она была вполне в духе Стайлза, — а потому что он уже битый час думал ровно о том же. Только без каннибализма. И без шуток. С ледяным, сосущим чувством под ложечкой, которое не имело ничего общего с голодом. — Они не замёрзли, — сказала Малия, не отрывая взгляда от дороги. — Лиам — оборотень. Оборотни не замерзают. У них ускоренный метаболизм. Я читала. — Оборотни не замерзают, если у них есть топливо, — поправил Стайлз назидательным тоном. — А топливо — это еда. А еды у них, скорее всего, уже нет. И если метаболизм Лиама сейчас сжигает последние калории, пытаясь согреть его бренное тело в то время как они плутают по снегам без малейшего представления о том, куда идти, то наш бета-оборотень в данный момент медленно, но верно превращается в сосульку. А Рэйкен... ну, Рэйкен, наверное, просто стоит рядом и ехидно комментирует процесс. Такой, знаешь, замёрзший, посиневший, но с фирменной ухмылочкой: «Ну что, Данбар, и это твой предел?» — Стайлз, — тихо произнесла Лидия, сидевшая рядом с ним на заднем сиденье. — Что? Я реалист! Я просто рассматриваю наихудший сценарий, чтобы быть готовым ко... — Стайлз, — повторила Лидия, и на этот раз в её голосе прозвучала интонация, которую Скотт научился распознавать за годы дружбы. Банши говорила с кем-то, кого не видели остальные. Или слышала что-то, чего не слышали они. — Замолчи. Стайлз замолчал. Скотт развернулся в кресле, насколько позволял ремень безопасности, и посмотрел на Лидию. Она сидела, прикрыв глаза, и её лицо было сосредоточенным — не испуганным, не встревоженным, а именно сосредоточенным. Как у человека, который пытается расслышать далёкий звук сквозь шум ветра. — Что-то чувствуешь? — тихо спросил Скотт. Лидия покачала головой. Медленно, плавно, не открывая глаз. — Не смерть, — сказала она. — Я не чувствую смерти Лиама. И Тео — тоже. Скотт выдохнул. Выдох получился долгим и неровным, и только теперь он осознал, что всё это время — часы, дни, — держал внутри этот страх, не позволяя ему вырваться наружу. Лиам. Его бета. Его друг. Его ответственность. Лиам, который всегда бросался в драку первым и думал потом. Лиам, который теперь верил в него, Скотта, с той яростной, безоглядной преданностью, которая иногда пугала своей интенсивностью. И теперь он где-то там, в снегах, и Скотт понятия не имеет, что с ним. — Они живы, — сказала Лидия и наконец открыла глаза. — Это всё, что я могу сказать точно. Я бы почувствовала. — Ну, — подал голос Стайлз, — это уже что-то. Значит, они не съели друг друга. — Пока что, — добавила Малия без тени улыбки. Скотт отвернулся к окну, за которым бесконечной чередой тянулись заснеженные сосны. Три дня. Три дня они уже находятся в непонимании. Три дня с того момента, как лавина отрезала их от Лиама и Тео. Он помнил этот момент слишком хорошо: снежная стена, сходящая с горы гулом, похожим на рёв зверя. Крик Малии. Визг тормозов. И белая пелена, поглотившая машину позади. А когда снег улёгся — дороги назад уже не было. Только завал. И тишина. Они пытались пробиться. Пытались искать объезды. Но все дороги, все тропы, все возможные пути вели куда-то не туда. А потом — ещё два дня. Два дня сверх того срока, за который они должны были добраться до Тенебриза. Два дня блужданий по лесам, которые выглядели одинаково до тошноты. Скотт думал о Лиаме. Он помнил, как тот выглядел в день их сборов — взъерошенный, злой на весь мир из-за того, что пришлось сесть в одну машину с Тео, но в глубине глаз прячущий что-то ещё. Что-то, что Скотт тогда не сумел разгадать. И теперь он думал: может, надо было настоять на другом порядке? Может, надо было посадить Лиама к себе? Может, надо было сделать тысячу вещей иначе — и тогда его бета был бы сейчас здесь, в тепле, а не Бог знает где? Он посмотрел в зеркало заднего вида. Машина, в которой ехали Мейсон и Кори, не отставала. Скотт видел, как они что-то бурно обсуждают. Мейсон размахивал руками — его жестикуляция была видна даже на расстоянии, — а Кори то ли смеялся, то ли спорил, трудно было понять. Хорошо, что они хотя бы не сходили с ума от неизвестности. Или сходили, но вместе, и это, как говорил когда-то Стайлз, — уже половина успеха. «Безумие в компании — это не безумие, а командный спорт», — кажется, так он выразился. — Я должен был предвидеть, — сказал Скотт вслух, не заметив, как мысль сорвалась с языка. — Что? — Малия на мгновение оторвала взгляд от дороги. — Лавину. Я должен был что-то сделать. Как-то иначе построить маршрут. Я отвечаю за них. За всех. — Скотт, — Малия говорила ровно, без сочувствия и без осуждения. — Ты не управляешь погодой. — Но я управляю решениями. И я принял неправильное. — Ты принял единственное возможное решение в тот момент, — подала голос Лидия сзади. — Лавина сошла внезапно. Никто не мог её предсказать. Даже я. — Даже ты, — эхом повторил Скотт, и от этого почему-то не стало легче. Перед его мысленным взором снова и снова прокручивалась одна и та же картина: Лиам садится в пикап Тео. Захлопывает дверцу. Машина едет. Вот он что-то говорит — наверняка какую-то колкость, — а Тео отвечает, не оборачиваясь. А потом снег. Лавина. И связь — не связь альфы и беты, а простая, человеческая, физическая связь — обрывается, как нить, перерезанная ножом. — Если ты будешь винить себя всю дорогу, — сказала Малия после долгой паузы, — ты обессилеешь к тому моменту, когда мы их найдём. А нам понадобится сильный альфа. Не рефлексирующий. Скотт невесело усмехнулся. — Всегда говоришь то, что думаешь. — Это эффективно. Зачем тратить время на намёки? — В этом есть своя прелесть, — заметил Стайлз. — Грубая, местами пугающая, но прелесть. — Заткнись, Стайлз. — Уже. В машине снова повисла тишина. Малия вела внедорожник по извилистой дороге, которая то ныряла в лес, то выныривала на открытые пространства, заметённые снегом. Солнце — бледное, низкое, какое-то ненастоящее — висело над горизонтом, не давая тепла, только свет. А потом Стайлз вскрикнул. — СТОЙ! Малия резко ударила по тормозам. Внедорожник вильнул, заскрежетал покрышками по укатанному снегу, взметнув облако ледяной крошки, и остановился, едва не съехав в сугроб. Сзади послышался гудок — Мейсон сигналил, явно не понимая, что происходит. Скотт развернулся и увидел Стайлза, прижавшегося лицом к стеклу. — Ты что, с ума сошёл? — рявкнула Малия. — Я чуть не... — Я видел это! — перебил Стайлз, тыча пальцем в окно. — Этот камень! Вот этот, с трещиной в форме молнии! Мы проезжали его вчера! И позавчера! И, кажется, ещё раньше! Все посмотрели на камень. Обычный валун на обочине, припорошённый снегом, с тёмной трещиной, зигзагом разрезавшей его поверхность. Скотт нахмурился. Он не помнил этого камня. Но, с другой стороны, он и не смотрел по сторонам последние дни — только вперёд, в надежде увидеть город, вывеску, огонёк, хоть что-нибудь. — Стайлз, — начал он осторожно, — ты уверен? Сосны все выглядят одинаково. И камни тоже. — Я уверен! — Стайлз уже выбирался из машины, расстёгивая ремень и хлопая дверцей. — Я запомнил его, потому что подумал, что трещина похожа на молнию, а молния напомнила мне о Зевсе, а Зевс напомнил мне о том, что греческие боги — это, по сути, первые супергерои, и я подумал — вот бы нам сейчас супергероя. И запомнил! Я точно запомнил этот камень! Мы едем кругами! Остальные вышли следом. Холодный воздух ударил в лицо, заставив Скотта поёжиться. Малия обошла машину и встала рядом, скрестив руки на груди. Лидия остановилась чуть поодаль, прищурившись, глядя не на камень, а куда-то вдаль — туда, куда уходила дорога, прячась за очередным поворотом. — Это невозможно, — сказала Малия. — Мы ехали прямо. Мы не поворачивали. Вообще. Как мы могли вернуться в ту же точку? — Петля! — Стайлз драматично взмахнул руками, и его голос сорвался. — Вечная петля! Как в «Дне сурка», только без Билла Мюррея и без шанса на исправление! Мы застряли в пространственной аномалии, и теперь будем ездить кругами, пока не кончится бензин, а потом умрём от голода и холода, и наши замёрзшие трупы найдут через сто лет какие-нибудь археологи, которые решат, что мы тут проводили ритуальное самоубийство, потому что мои записи будут выглядеть как бред сумасшедшего! — Твои записи и есть бред сумасшедшего, — заметила Малия. — Ещё нет! Скотт потёр переносицу. Головная боль, которая зародилась где-то на второй день пути, вернулась с новой силой — тупая, пульсирующая, бьющая в виски. — Лидия, — позвал он. — Что ты думаешь? Она не ответила сразу. Стояла всё в той же позе — прямая, напряжённая, вглядывающаяся в пространство между соснами так, будто там было что-то, видимое только ей одной. — Лидия? — повторил он. — Повернуть налево, — сказала она. Голос её прозвучал странно — глухо, отстранённо, как если бы он шёл из другого места. Из другого слоя реальности. — Что? — Малия нахмурилась. — Там нет поворота. Там сплошные горы. Мы разобьёмся. — Повернуть налево, — повторила Лидия, и на этот раз в её голосе прозвучала жуткая, нечеловеческая нота. Голос банши. Голос, который предвещал либо смерть, либо истину. Иногда — и то и другое одновременно. Малия переглянулась со Скоттом. Он кивнул. Они вернулись в машину. Малия завела двигатель, и внедорожник медленно, почти крадучись, двинулся вперёд. Сзади, после короткой возни с рацией, пристроилась машина Мейсона и Кори. — Левее, — сказала Лидия. — Ещё левее. — Я сейчас въеду в склон, — процедила Малия, но руль повернула. Скотт всматривался в монолитную, казалось бы, стену горы. Снег, скалы, редкие сосны, прилепившиеся к почти вертикальному склону, — никакого проезда. Никакого намёка на дорогу. Никакой надежды. И вдруг он увидел. — Стой. Малия остановила машину. Все замерли. Проход был. Узкий, едва заметный, скрытый двумя нависающими скалами, которые сходились аркой, образуя нечто вроде туннеля, пробитого в теле горы. Нет, не туннеля — щели. Расщелины, которая выглядела так, будто кто-то рассёк гору одним ударом исполинского меча. Свет проникал туда скупо, лишь наполовину освещая каменистую тропу, уходящую вглубь. За пределами этой полосы света клубилась такая густая тьма, что казалась почти материальной. — Мы чуть не проехали его, — прошептал Стайлз. — Опять. Как в прошлый раз. И в позапрошлый. Потому что его не видно, если не знать, куда смотреть. Потому что мы не смотрели. Потому что мы, как идиоты, пялились на дорогу, а дорога-то — вот она! Он был прав, и от этого становилось не по себе. Проход не огибал гору — он рассекал её. Делил надвое. То, что снаружи выглядело как сплошной монолит, на самом деле скрывало узкий коридор, пробитый то ли природой, то ли человеческими руками много десятилетий — или столетий — назад. И он ждал их. Малия посмотрела на Скотта. И её глаза выражали ровно то, что он чувствовал сам: смесь надежды и страха. Скотт посмотрел на Лидию. Лидия смотрела прямо перед собой, и взгляд её был странно спокойным. — Вперёд, — сказала она. — Это оно. И Малия въехала в расщелину. Скотт взял рацию, висевшую на приборной панели, и нажал кнопку передачи. — Мейсон, Кори, вы нас видите? Приём. Рация затрещала, выдавая помехи — вой, шёпот, обрывки чего-то похожего на голоса, — а потом сквозь шум прорвался голос Мейсона: — ...видим... что это за... вы куда... — Держитесь за нами! — прокричал Скотт, надеясь, что сигнал пройдёт. — Узкий проход! Не отставайте! Это может быть дорога! — ...нял... не отстаём... только медлен... тут жутко темно... — У нас тоже! — рявкнул в рацию Стайлз. — Не отставайте! Если мы сейчас разделимся, я этого не переживу! В прямом смысле — у меня сердце! Рация зашлась помехами, и связь оборвалась. Но в зеркале Скотт видел фары второй машины — две яркие точки в густой темноте позади. Мейсон и Кори держались. Проход был узким — настолько, что Малии приходилось вести внедорожник с ювелирной точностью, чтобы не задеть зеркалами стены. Наверху — полоска серого неба, тонкая, как лезвие ножа, и далёкая, как обещание, которое никто не собирался выполнять. В машине стояла тишина — даже Стайлз молчал. Только его нога нервно дёргалась, отбивая дробь по полу. — Стайлз, — тихо сказала Малия. — Что? — Если ты не перестанешь трясти ногой, я тебя высажу. Здесь. В этой щели. И поедешь дальше пешком. — Это нервное. Я не контролирую. — Мне всё равно. Стайлз затих. На две секунды. А потом его нога снова задёргалась, и Малия издала звук, похожий на рычание. Скотт не отрывал взгляда от полоски света впереди. Она расширялась. Медленно, но верно. Скалы расступались, каменные стены отодвигались, коридор расширялся — и вдруг, резко, они выехали на открытое пространство. Снежное поле. Белое, бескрайнее, слепящее глаза после темноты расщелины. Снег искрился под низким солнцем так ярко, что Скотт прищурился, прикрывая лицо ладонью. Он лежал повсюду — чистый, нетронутый, без единого следа, без единой отметины. И посреди этого поля стояла закусочная. — О нет, — выдохнул Стайлз. — Что? — Малия уже сбавляла скорость, вглядываясь в здание. — Закусочная! Посреди ничего! Это худший из возможных сценариев! Сейчас мы зайдём внутрь, а там — маньяк с топором! Или призраки! Или маньяк-призрак с топором! Или того хуже — маньяк-призрак с топором и коллекцией человеческих зубов! Потому что у них всегда коллекция зубов! Это жанровая условность! — Мы не в фильме ужасов, — сказала Малия, хотя её голос звучал не слишком уверенно. — Город-призрак, который исчез из реальности! В каком ещё жанре мы должны быть?! Романтическая комедия?! — Стайлз! — рявкнули одновременно Скотт, Малия и Лидия. Стайлз затих. Но ненадолго. — Я просто говорю, что... — начал он, но вдруг его глаза расширились, и он заговорил быстрее, почти захлёбываясь словами: — А что, если это не просто закусочная? Что, если это портал? Или ловушка? Или место, где реальность истончается до такой степени, что мы уже не в Аляске, а в каком-то параллельном измерении? Я читал про такое! Временные петли, пространственные аномалии, здания, которые появляются из ниоткуда, потому что кто-то или что-то хочет, чтобы мы туда зашли! Может, это тест! Может, это Монро устроила нам ловушку, а может, это вообще не Монро, а какой-нибудь древний дух, который питается душами! Или, ещё хуже, — он понизил голос до драматического шёпота, — это место — грань между мирами, и если мы сделаем неверный шаг, мы провалимся туда, откуда не возвращаются! Он замолчал, тяжело дыша, и уставился на закусочную с таким видом, будто та вот-вот вырастет себе зубы и когти. Лидия, которая всё это время молчала, вдруг тихо сказала: — Это может быть правдой. Стайлз медленно повернул к ней голову. Его рот приоткрылся, глаза стали квадратными. Он посмотрел на закусочную, потом снова на Лидию, потом снова на закусочную. И застыл, испуганно глядя вперёд, не в силах вымолвить ни слова. Малия остановила машину в нескольких метрах от закусочной. Следом, вынырнув из расщелины, показался седан Мейсона и Кори. Он мягко затормозил позади, взметнув снежную пыль. Дверцы распахнулись, и из машины выбрались Мейсон и Кори — оба взъерошенные. — Охренеть, — выдохнул Мейсон, оглядывая закусочную. — Это что, реально забегаловка? Здесь? Посреди полярного ничего? — Это не просто забегаловка, — ответил Кори, и его голос прозвучал тише, чем обычно. Он взял Мейсона за руку и сжал её. — Пахнет странно. — Чем? — Не знаю. Странным? Закусочная выглядела как... закусочная. Старое деревянное здание с низкой крышей, с покосившейся вывеской и окнами, в которых горел тёплый свет. Он дрожал, как дрожит пламя свечи или керосиновой лампы, — и от этого здание казалось одновременно уютным и жутким. На парковке стоял одинокий старый внедорожник — ржавый, допотопной модели, которую Скотт не смог бы опознать даже под дулом пистолета, — но на вид вполне исправный. — Здесь не должно быть закусочной, — сказал Мейсон. — Я смотрел карты. Спутниковые снимки. Всё, что можно. Мы в сотне миль от ближайшего жилья. Ближайший населённый пункт — это Анкоридж, и он в шестистах милях отсюда. — Значит, её здесь нет на картах, — подвёл итог Кори. — Или она здесь есть, но не для всех, — тихо добавила Лидия. Стайлз, тем временем, схватил с заднего сиденья увесистый рюкзак и начал в нём рыться с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь. Вещи вылетали из рюкзака одна за другой: запасная шапка, фонарик, упаковка батареек, блокнот с какими-то схемами, сникерс, ещё один сникерс, третий сникерс. — Ты что, взял с собой только шоколадки? — спросила Малия, глядя на растущую гору снеков. — Вот! — он выудил из рюкзака металлический предмет, который при ближайшем рассмотрении оказался монтировкой, и поднял её над головой. — Монтировка! — Монтировка? — Малия приподняла бровь. — Где знаменитые биты? — Лучше, чем ничего! И вообще — я хотел бы взять каминную решётку, ту, которую мы тащили из Бейкон-Хиллз, но она осталась в машине Рэйкена! А машина Рэйкена — не у нас! Такая вещь пропала… — Мы попали в пространственную ловушку, — Мейсон взял монтировку из рук Стайлза и с сомнением повертел её, — а ты переживаешь о каминной решётке? Скотт не слушал их. Он смотрел на закусочную, и что-то внутри него — то самое чутьё альфы, которое он развивал годами, — звенело натянутой струной. Это место было не простым. Оно не было случайным. Оно ждало их. Оно знало, что они придут. Оно стояло здесь — посреди снежной пустыни, вдали от любой цивилизации, — и светилось окнами, как маяк. — Лидия? — позвал он. Она уже стояла рядом с ним, глядя на закусочную с тем же странным выражением лица, что и у расщелины. Её губы были слегка приоткрыты, и Скотт видел, как пар вырывается изо рта маленькими облачками. — Мы должны туда зайти, — тихо сказала она. — Там... что-то есть. Что-то важное. — Кто-то важный? — уточнил Скотт. — Не знаю. Но это место... оно не опасно. По крайней мере, не в том смысле, о котором вы думаете. Оно... — она запнулась, подбирая слово. — Оно ждёт. — Это очень обнадёживающе, — пробормотал Стайлз. Лидия сделала шаг вперёд. Потом другой. И пошла к закусочной — ровной, уверенной походкой. Скотт обернулся на остальных. Мейсон пожал плечами и взял Кори за руку крепче. Кори кивнул. Малия подошла к Скотту и встала рядом — плечом к плечу, как всегда. От неё пахло сосной и снегом, и это было якорем, за который Скотт держался. — Если там опасно, мы справимся, — сказала она просто. — Знаю, — ответил Скотт. — Идём. Они направились к закусочной. Внутри было тепло. И темно — в том смысле, в каком темно бывает в старых тавернах и придорожных кафе, где свет не разгоняет сумрак, а лишь подчёркивает его. На стенах висели амулеты — связки сушёных трав, перевязанных красными нитями, ловцы снов с тёмными перьями, свешивающиеся с потолка на разной высоте, какие-то костяные подвески, бусины, кристаллы на кожаных шнурках. Свечи горели повсюду — на столах, на подоконниках, на прилавке, в нишах, вырезанных прямо в стене. Их свет был приглушённым, каким-то... дымчатым, будто проходил сквозь невидимую пелену. — Нет, — прошептал Стайлз, озираясь. — Нет-нет-нет. Череп. Амулеты. Свечи. Это не закусочная. Это логово культиста. Нам нужно бежать отсюда. Бежать, пока нас не принесли в жертву какому-нибудь козлиному богу. — Стайлз, — спокойно произнесла Лидия, — здесь нет козлиного бога. — Откуда ты знаешь?! Ты его не видишь! Может, он прячется! — Если бы здесь был козлиный бог, — вмешалась Малия, — я бы его учуяла. Козлы пахнут. — Чем?! Чем пахнут козлы?! — Козлами, Стайлз. Козлами. Скотт сделал шаг вглубь закусочной, и половицы скрипнули под его ботинками. Он оглядел помещение внимательнее, пытаясь найти хоть что-то, что объяснило бы присутствие этого места здесь, в снежной пустыне, в сотнях миль от цивилизации. И заметил то, что не заметил сразу: никакой пыли. Никакой паутины. Никаких следов запустения. За прилавком скрипнула дверь. Все замолчали. Из задней комнаты вышел мужчина. Он был старым. Высокий, сухощавый, с длинными седыми волосами, собранными в низкий хвост, и лицом, изрезанным глубокими морщинами. Морщины эти, впрочем, не старили его, а скорее придавали ему сходство с древним деревом — могучим дубом или кедром, который повидал столетия и не собирается уступать времени. Глаза были светлыми, почти прозрачными, цвета выцветшего льда, и когда он посмотрел на вошедших, Скотту показалось, что этот взгляд проходит насквозь, видя не только лица, но и всё, что за ними: мысли, страхи, намерения, тайные надежды. Он был одет в простую тёмную рубаху и кожаный фартук, а на его пальцах тускло поблёскивали серебряные кольца — не украшения, скорее инструменты, знаки чего-то, что Скотт не мог прочесть. — Добрый вечер, путники, — тихо произнёс он. — Я ждал вас. Скотт вышел вперёд, инстинктивно закрывая собой остальных. И только сделав это, понял, что мужчина не отреагировал — не напрягся, не отступил. Просто смотрел с тем же спокойствием. — Здравствуйте, — начал Скотт. — Мы заблудились. Не подскажете... — Вы не заблудились, — мужчина покачал головой. — Это другое. Наступила неловкая тишина. Такая тишина, какая наступает, когда кто-то говорит правду, которую все знали, но никто не хотел признавать. Скотт почувствовал, как мурашки побежали по спине. — Мы ищем город Тенебриз, — внезапно сказала Лидия, выходя из-за спины Скотта и вставая прямо напротив мужчины. — Мы знаем, что он существует. И знаем, что он скрыт. Мы пришли помочь. Стайлз сзади почти взвизгнул: — Лидия! Мы не договаривались вываливать всё первому встречному! А вдруг он — замаскированный агент Монро?! Или ещё хуже — кто-то, кто не должен знать о Тенебризе?! Мужчина, казалось, совершенно не обратил внимания на эту перепалку. Он смотрел на Лидию — долго, изучающе, так, что Скотт уже хотел было встать между ними — но что-то его удержало. Что-то в выражении лица старика. — Город Тенебриз, — произнёс он наконец. — Давно я не слышал этого названия. Город, который застыл между жизнью и смертью. Город, который не пускает чужаков. Город, который пропускает только хранителей. Все замерли. Мейсон, стоявший чуть позади, неуверенно переспросил, и его голос прозвучал на удивление твёрдо для человека, который минуту назад готов был бежать: — Хранителей? Вы имеете в виду хранителей Сердца? Сердца Тенебриза? Мужчина медленно повернул голову к нему. — Именно. Сердце Тенебриза — древний артефакт. Кристалл, сердцевина которого пульсирует силой, способной удержать город на грани миров. Он выбирает тех, кто может войти. Хранителей. Тех, в чьих жилах течёт кровь, знакомая Сердцу. Всех остальных... — он сделал паузу, и свечи на мгновение дрогнули, — город водит кругами. Вечность. Пока они не перестанут искать. И тогда — дорога назад. Домой. Но не в город. Стайлз развёл руками и обвёл всех торжествующим взглядом, который совершенно не вязался с его недавней паникой: — Я же говорил! Я говорил, что мы едем кругами! Я, может, и паникёр, но я паникёр с отличной интуицией! С аналитическим складом ума! С дедукцией, которой позавидовал бы сам... — Стайлз, — хором сказали Малия и Лидия. — Да. Именно… Но Скотт не слушал их. Он смотрел на мужчину, и в груди у него разрастался холод. Хранители. Город пропускает только хранителей. Тео и Лиам не хранители. Лиам — бета из Бейкон-Хиллз, Тео — химера, созданная Врачевателями. Если город пропускает только избранных... значит, Лиам и Тео не в городе. Значит, они всё ещё где-то там, в снегах, одни, без помощи, без надежды. Значит, он, Скотт, подвёл их вдвойне. Сначала — не уберёг от лавины. Теперь — не сможет найти. — Значит, Лиам... — начал было Кори, шагнув вперёд, но осёкся. — Лиам и этот Рэйкен, — подхватил Стайлз, — они всё равно где-то здесь. Ну, или мы где-то здесь, а они — где-то там. Суть в том, что Рэйкен, конечно, та ещё заноза в заднице, но если кто и может выбраться из задницы, так это он. У него талант. Может, и в город их пустило, а? Может, там очередь на вход, как в модный клуб, и Рэйкен просто показал охране свою фирменную ухмылку, и их пропустили без очереди? Мужчина вздрогнул. Почти незаметно. Почти. Но Скотт это заметил. По тому, как дёрнулись пальцы старика, унизанные серебряными кольцами. — Рэйкен? — переспросил мужчина. Голос его остался ровным, но что-то в нём надломилось. — Вы сказали — Рэйкен? — Теодор Рэйкен, — уточнил Мейсон, наклоняясь вперёд. — Вы знаете эту фамилию? Мужчина помолчал. Потом медленно опустился на деревянный табурет за прилавком, и Скотт увидел, как дрожат его руки. — Рэйкен, — повторил он. — Да. Я знаю эту фамилию. Я знал семью Рэйкенов. Бран Рэйкен когда-то нашёл Сердце Тенебриза. Много поколений назад. До того, как город стал тем, чем стал. С тех пор артефакт передавался по наследству. Из рук в руки. Это была тяжёлая ноша. — Почему тяжёлая? — спросил Скотт. — Потому что многие хотели присвоить Сердце, — мужчина поднял на него глаза. — Многие — уничтожить. Охотники, колдуны, искатели силы. Элиас Винтер был одним из них. — Тот самый охотник, — прошептал Кори. — Он пытался уничтожить Сердце. Мужчина кивнул. — Сердце Тенебриза — не просто артефакт. Это кристалл, который считывает энергию. Энергию тех, кто рядом. Энергию тех, кто к нему прикасается. Оно может служить благим целям — защищать, исцелять, хранить правду. И оно же может быть использовано во зло. Оно усиливает то, что лежит в сердце того, кто его держит. Если это гнев — гнев обратится в бурю. Если это любовь — любовь станет щитом. Если это ложь... — он сделал паузу, — ложь обратится против лжеца. Город не терпит лжи. Это закон Сердца. — Что значит — не терпит лжи? — спросила Малия. — Это метафора? Или там реально что-то происходит, если соврать? — Не метафора, — мужчина покачал головой. — Закон. Холод закаляет правду. Если солгать в Тенебризе — пространство сожмётся. Жители станут гневаться. Они потянутся к лжецу, как вода течёт в трещину. Правда — единственная валюта города. Единственная защита. Единственное оружие. Стая оглядывалась. Никто не знал, что сказать. Скотт думал о Лиаме — вспыльчивом, честном, иногда до грубости прямолинейном. Лиам, который никогда не умел врать. Лиам, для которого правда была инстинктом, а не выбором. И о Рэйкене — скрытном, привыкшем носить маски, менять лица, играть роли. Если они действительно в городе, то Тео придётся учиться правде. И это, понял Скотт, была ужасная новость. — Скажите, — Мейсон сделал шаг вперёд, — если город пропускает только хранителей... и если предки Тео Рэйкена были хранителями... может ли город звать его? Направлять? Притягивать к себе? Скотт затаил дыхание. Он понимал, к чему клонит Мейсон — не просто к тому, чтобы найти логическое объяснение, а к тому, чтобы найти надежду. Если связь с артефактом передаётся по наследству, если кровь Рэйкенов всё ещё помнит Сердце, то у Тео и Лиама есть шанс. Мужчина задумался. Его светлые глаза уставились куда-то в пространство за спинами гостей, и Скотту показалось, что он смотрит сквозь стены закусочной — сквозь снег и лес — туда, где находился Тенебриз. — Да, — сказал он наконец. — Сердце помнит кровь. Если в жилах этого юноши течёт кровь Рэйкенов — а она течёт, — Сердце могло позвать его. Могло открыть ему дорогу. Могло впустить. — Он помедлил, и его голос стал тише. — Это вероятно. Более чем вероятно. Скотт шумно выдохнул. Мейсон сжал кулак и едва слышно пробормотал: «Да». Даже Стайлз издал какой-то странный, полузадушенный звук, который, вероятно, означал торжество. — Тогда нам нужно попасть туда, — твёрдо сказал Скотт, снова поворачиваясь к мужчине. — Есть ли другой вход? Способ обойти защиту? Мы хотим помочь. Помочь жителям, которые застряли в городе. Мужчина долго смотрел на него. Так долго, что Скотт успел почувствовать, как его взвешивают на невидимых весах. Оценивают. Испытывают. И, кажется, выносят вердикт. — Подождите, — сказал старик. Он развернулся и исчез за дверью в заднюю комнату — так бесшумно, что Скотт даже не услышал его шагов. Только скрип половиц — и всё. В закусочной тут же началось бурное обсуждение. — Кровь Рэйкенов! — вскричал Стайлз, поднимая монтировку как дирижёрскую палочку. — Я же говорил, что этот парень — ходячий артефакт! Ролевая игра «Найди Тео и получи доступ в город»! — Ты никогда не говорил, что он артефакт, — заметила Малия, присаживаясь на край одного из столов. — Говорил! Возможно, не вслух! Но я думал об этом! А мои мысли — это тоже форма коммуникации. — Нет, — сказала Малия. — Меня больше волнует, — подал голос Мейсон, и его лоб прорезала морщинка, — что этот тип сказал про правду. Если Тео и Лиам в городе, им нужно не врать. Вообще. Ты представляешь Тео, который не может соврать? — Я представляю Лиама, который не может соврать, — парировал Кори. — Это ещё хуже. Он ляпнет что-нибудь такое, от чего им обоим станет очень неловко. — Например? — Не знаю. Это же Лиам. Наступила короткая пауза, во время которой все обменялись многозначительными взглядами. — О боже, — выдохнул Стайлз. — Лиам и Тео в городе, где нельзя врать. Это же катастрофа. Это реалити-шоу, которое я одновременно хочу и боюсь увидеть. — Ты не увидишь, — отрезала Малия, — если мы не попадём в город. — Именно, — подхватил Мейсон. — Мы должны туда попасть. — И мы попадём, — сказал Скотт. Голос его прозвучал увереннее, чем он себя чувствовал. — Мы найдём способ. Мужчина вернулся. Он вышел из задней комнаты так же бесшумно, как и исчез, и в руках у него был предмет — небольшой, но явно увесистый, завёрнутый в тёмную ткань, которая выглядела старше, чем всё, что Скотт видел в этой закусочной. Он положил свёрток на прилавок и бережно, почти благоговейно, развернул его. Под тканью оказалась чаша. Каменная, тёмно-серая, с прожилками, напоминавшими застывшие молнии. Внутри чаши лежала горсть какого-то порошка — не то пепла, не то растёртых в пыль трав. — Это Чарка Исповеди, — произнёс мужчина. — Она была сделана первыми поселенцами Тенебриза. Шахтёрами, которые верили, что правда — единственный свет во тьме. Единственный способ выжить под землёй. Единственный способ не сойти с ума, когда вокруг только камень и холод. — Впечатляет, — оценил Стайлз, наклоняясь над чашей так низко, что чуть не уткнулся в неё носом. — А она не превратит нас в жаб? Или в призраков? Пожалуйста, скажите, что она не превратит нас в призраков. — Стайлз, — Лидия мягко, но решительно отодвинула его в сторону, — помолчи. Пожалуйста. Мужчина продолжил: — В город можно попасть только если город примет вас за своих. Жители, что ненавидят ложь, должны признать вас. — Он поднял глаза и обвёл взглядом собравшихся. Его взгляд задержался сначала на Скотте, потом на Малии, потом на Мейсоне и Кори. — Вас город назовёт одним древним словом. Словом, которое на вашем языке означает «оборотни». Те, кто может менять шкуру. Те, кто хранит верность стае — верность, которая сама по себе есть высшая форма правды. Затем его взгляд остановился на Лидии, и что-то в его лице изменилось — стало мягче, трепетнее. — А вас, — сказал он ей, — город назовёт другим словом. «Проводник». Та, что слышит голоса мёртвых. Та, что стоит на пороге. Таких, как вы, в Тенебризе не было со времён его основания. Вы — первая банши, которая придёт в город. И это не случайность. Лидия не отреагировала. Только подняла подбородок чуть выше, и Скотт увидел, как сверкнули её глаза. — И что дальше? — спросил он. — Допустим, город нас признает. Как мы туда попадём? — Дорогу в город, — медленно проговорил мужчина, — может увидеть только мёртвый. На закусочную обрушилась тишина. Полная. Звенящая. Абсолютная. — Простите, — Мейсон поднял руку, — но мы все, вообще-то, живы. Это, знаете ли, небольшое препятствие. Микроскопическое. Мы не мёртвые. — Небольшое, — согласился мужчина, и тень улыбки скользнула по его лицу. — И преодолимое. Он провёл ладонью над чашей. — Вам нужно, чтобы один из вас оказался между жизнью и смертью, — сказал он. — Астрал. Путешествие духа в тот слой реальности, где обитают жители. Только оттуда можно увидеть настоящий путь в Тенебриз. — Астральная проекция, — повторил Стайлз, и его голос сорвался. — Нас сейчас попросят взяться за руки и вызывать духов? — Это древний ритуал, — мужчина посмотрел на него тяжело, и Стилински осёкся. — Ему много веков. И он требует того, на что мало кто готов пойти. — И чего же он требует? — спросил Скотт, хотя часть его уже знала ответ. Мужчина взял с полки толстую восковую свечу — бледно-золотистую, с едва уловимым цветочным запахом, — и установил её на столе, рядом с Чаркой. — Нужен Обед Правды, — сказал он. — Вы сядете за стол. Все. И каждый расскажет правду. Ту правду, которую носит в себе. Не обязательно страшную. Не обязательно тёмную. Но — настоящую. — Обед Правды? — переспросил Мейсон. — Это ритуал, — повторил мужчина. — Чарка Исповеди откроет дверь в тот слой, где ходят мёртвые. А свеча — сделана из воска, собранного с цветов, которые растут только в Тенебризе и нигде больше, — проведёт душу по грани миров. Тот, кто решится на астральное путешествие, пройдёт через порог. Увидит дорогу. И вернётся. Если... — он замолчал. — Если? — спросила Лидия. — Если он будет готов увидеть не только путь. Но и себя. Таким, какой он есть на самом деле. Грань миров не прощает двуличия. Даже тех, которые мы носим перед самими собой. Тот, кто пройдёт через астрал, встретится с собственной правдой. И либо примет её — либо останется там навсегда. Повисла пауза. Скотт смотрел на чашу, на свечу, на порошок, который мерцал в полутьме. Он думал о том, что ему придётся сделать. О правде, которую ему придётся рассказать. Не ту, которую он говорит всем — «я справлюсь», «я сильный», «я альфа», — а ту, которую он прячет даже от себя. — Я пойду, — сказал он, и его голос прозвучал глухо. — Это моя работа. — Нет, — Лидия шагнула вперёд и встала рядом с ним. Её лицо было бледным, но решительным. — Я пойду. Я уже стою на пороге. Я — банши. Я — проводник. Я слышу мёртвых. Это то, для чего я... то, что я умею. — Лидия... — начал Стайлз, и его голос впервые за весь вечер прозвучал без тени юмора. Только страх. Чистый, обнажённый. — Стайлз, — она повернулась к нему, и её взгляд смягчился. — Я знаю, что делаю. Правда. — И добавила чуть тише: — Доверься мне. Стилински закрыл рот. Его челюсти сжались. Но он ничего не сказал. Только кивнул — коротко и резко, и Скотт увидел, как в его глазах блеснуло что-то, очень похожее на слёзы. Но это был отблеск горящей свечи. — Хорошо, — произнёс мужчина. — Тогда вы должны решить. Все вместе. Потому что Обед Правды требует, чтобы никто не остался в стороне. Даже те, кто не пойдёт за грань. Потому что правда одного — это зеркало для всех. Скотт обвёл взглядом свою стаю. Малия — стоящая прямо, с непроницаемым лицом, но с огоньками тревоги в глазах. Стайлз — бледный, напуганный, но не отступивший. Мейсон и Кори — держащиеся за руки, как за спасательный круг. — Я согласен, — сказал Скотт первым. — Я тоже, — отрезала Малия. — Если это поможет найти Лиама, — сказал Мейсон, — то я за. — Ради Лиама, — кивнул Кори. — Мы уже зашли так далеко, — Стайлз нервно хохотнул. — Что такое ещё один безумный ритуал? В моём послужном списке их будет... сколько, Лидс? Пять? Шесть? — Семь, — сказала Лидия. — Семь безумных ритуалов. Отлично. Я согласен. Но если меня попросят раздеться, я ухожу. Сразу. Без обсуждений. Мужчина посмотрел на них всех — долгим, изучающим, почти печальным взглядом. И кивнул. Стая переглянулась. Медленно, один за другим, они расселись вокруг длинного деревянного стола в центре закусочной. Снаружи, за окнами, медленно угасал серый полярный день. Внутри, в дрожащем свете свечей, начиналось что-то другое. Что-то, чего никто из них ещё не проходил. Скотт почувствовал, как Малия сжала его руку под столом. Её пальцы были тёплыми и уверенными. Он сжал их в ответ. — Мы справимся, — прошептал он. И сам почти поверил в это.