Во власти Аляски

Тенебриз. Оружейная лавка: «Последний выстрел». Тео Рэйкен стоял в охотничьем магазинчике и выбирал патроны. Выбор был не то чтобы огромным — пара полок, заставленных коробками с выцветшими этикетками, — но Тео не торопился. Брал одну пачку, взвешивал в ладони, читал маркировку, ставил обратно. Брал другую. Время здесь ничего не стоило, а он привык делать всё с толком, даже когда вокруг не было ни души. Особенно когда не было. Они решили остаться в бане на ночь. После выхода из парилки обошли ещё одну улицу — медленно, вяло, почти молча. Лиам пару раз кивнул в сторону покосившихся зданий: «там можно укрыться», «там глухая стена». Тео тогда кивал в ответ, даже не вслушиваясь. После долгой дороги, после горячей воды и пара их обоих клонило в странную прострацию — не сон, не бодрствование, а что-то среднее, пограничное, когда мысли текут медленно, а тело требует только одного: лечь и не двигаться. Тео ненавидел это ощущение. Оно делало его уязвимым. Поэтому, когда они вернулись в баню, он тогда сказал: «Обход закончим завтра». Лиам не спорил. Просто упал на лавку, накрылся курткой и через минуту уже дышал ровно. Тео на секунду замер. Что вчера произошло? Он взял ещё одну пачку, повертел, прочитал дробь на этикетке и поставил на место. Вопрос крутился в голове с того самого момента, как они с Данбаром вышли из бани. Нет, раньше. С того самого момента, как пальцы Лиама коснулись его шрама. Он никогда не позволял никому трогать свои шрамы. Никому. Кендра. Да, она пыталась на второй неделе их совместной «жизни». Просто протянула руку, когда он сидел без футболки, и спросила: «Откуда это?» Он тогда перехватил её запястье, сжал слишком сильно и отодвинул от себя, не сказав ни слова. Она больше не спрашивала. И не пыталась. Только на третьей неделе, когда они уже почти каждую ночь спали друг с другом, это стало практически невозможным — не дотронуться. Но даже тогда он контролировал. Контролировал её ладони, когда они блуждали слишком близко. Контролировал дыхание, когда та засыпала у него на груди, — никогда не позволял себе расслабиться до конца, даже во сне. Кендра изучила это правило быстрее, чем запах его кожи: не спрашивай, не трогай, не жалей. Всегда контролировал. Всегда держал границу. Его тело было его крепостью, а шрамы — единственной честной летописью, и он никого туда не пускал. Но это был Лиам. Тео взял вторую пачку патронов, сунул в карман куртки и оглянулся на витрину. Данбар стоял снаружи, на улице, спиной к стеклу, оглядывая пустынную площадь. Его напряжённая поза, чуть ссутуленные плечи, рука, машинально сжимающая лямку рюкзака, — всё выдавало готовность бежать или драться в любую секунду. Боевая стойка беты. Смешная и трогательная одновременно. Тео перевёл взгляд на ружья, разложенные на стойке. И продолжал думать. Он знал одно простое правило — правило, которое работало всегда, безотказно, как гравитация. Людям не бывает неловко ни перед теми, на кого им всё равно, ни перед теми, кому они доверяют. Если бы Лиам видел в нём просто врага, он бы не краснел. Если бы он видел в нём просто временного союзника, он бы не отводил так взгляд. Если бы он видел в нём угрозу, он бы не спрашивал разрешения прикоснуться. Он бы просто держал дистанцию. Но Лиам спросил. И коснулся. И дрожал. А значит, где-то в сложной, противоречивой, импульсивной голове Лиама Данбара, Тео Рэйкен занимал иное место. Не враг. Не друг. Не союзник. Что-то посередине. Или вовсе не в этой стезе. Это было... интересно. Тео усмехнулся про себя — коротко, беззвучно, скорее движением губ, чем звуком. Он всё ещё чувствовал на своей коже тот банный жар, тот тягучий пар, в котором взгляд Лиама был единственным холодным пятном. Этот голубой, наивный взгляд, который спрашивал разрешения — молча, одними глазами, одними ресницами, дрожавшими от напряжения. В нём не было ни капли агрессии. Ни капли той обычной вспыльчивости, которая заменяла Лиаму слова, которая вспыхивала в нём за секунду до драки и гасла так же быстро, оставляя после себя только сбитые костяшки и тишину. Там, в бане, этой вспышки не случилось. Вместо неё была странная, почти наивная неуверенность — как у зверя, который впервые видит человека и ещё не знает, бежать ему или довериться. Так на него ещё никто не смотрел. Да. Это было интересно. Тео резко дёрнул головой, отгоняя картинку, и сосредоточился на ружьях. Хорошее, добротное двуствольное — слегка потёртое, но в отличном состоянии, будто ждало его все эти годы. Ложе из тёмного дерева легло в ладонь как влитое. Он проверил механизм, щёлкнул затвором, прицелился в стену. Отлично. Патроны уже в кармане. Хотел уже выйти — и замер. На стене, среди прочего охотничьего снаряжения, висело оружие. Не ружьё. Не нож. Нечто среднее между дубиной, топориком и абсолютным позором для того, кто осмелится взять это в руки. Рогатка. Охотничья, с усиленной резиной и кожаным упором для запястья. Видимо, для мелкой дичи. Или для подростков, которых брали на охоту, чтобы не путались под ногами. Тео снял её с крючка. Повертел в руках. Представил лицо Лиама. И ухмылка сама собой расползлась по его лицу. Он вышел из магазина в застывший воздух Тенебриза, держа ружьё в одной руке и рогатку в другой. Лиам обернулся на звук шагов, окинул его взглядом — ружьё, рогатка, ухмылка, — и его лицо тут же приняло подозрительное выражение. — Это что? — спросил он, кивая на рогатку. — Оружие, — невинно ответил Тео. Он кинул рогатку Лиаму. Тот поймал рефлекторно, — и уставился на неё с таким лицом, будто ему вручили сорняк. — Рогатка? — голос Лиама подскочил на октаву. — Ты серьёзно? Ты взял себе ружьё, а мне — рогатку?! — Ну, — Тео пожал плечами, — ты же у нас бета. Быстрый. Ловкий. Маленький. Рогатка — идеальное оружие для твоей комплекции. — Я не маленький! — взвился Лиам. — Я среднего роста! Как и ты! И я не буду бегать по городу-призраку с рогаткой, как десятилетка на летних каникулах! — Ну, тогда без оружия. Как хочешь, — Тео сделал шаг вперёд, будто собираясь забрать рогатку обратно. Лиам прижал её к груди. — Я этого не говорил. — То есть ты будешь бегать с рогаткой, как десятилетка, но с гордостью? — Я буду бегать с рогаткой, как десятилетка, который спасёт твою задницу, когда у тебя кончатся патроны! — выпалил Лиам. Тео ухмыльнулся шире. Эта ухмылка была особенной — медленной, довольной, — и он знал, что она бесит Лиама больше всего. — Вот это настрой. Мне нравится. Если увидишь белку — стреляй. Будет ужин. — Я тебе сейчас белку из рогатки в лоб запущу, — пробормотал Лиам, но рогатку засунул за пояс. — С десяти шагов промажешь. — С двадцати не промажу. — Проверим? Лиам открыл рот, чтобы ответить, но осёкся. Потому что понял — Тео снова его поддел. Снова выиграл этот крохотный, бессмысленный раунд. И снова оставил его с чувством, что он только что проиграл в шахматы, хотя играли они в шашки. — Ненавижу тебя, — сказал Лиам без огонька. — Знаю, — отозвался Тео. — Идём. Они направились к вышке. Данбар заметил её ещё вчера. Когда они только пришли в город, казалось, что ничего такого не было — только приземистые дома, крыши, фонари, — но ночью всё изменилось. Ночью туман, окутывавший Тенебриз, расступился ровно настолько, чтобы свет луны коснулся одного-единственного здания на окраине. Вышка. Она стояла на небольшом холме, за рекой, и её металлический остов отражал лунный свет, как маяк — холодный, серебристый, мёртвый. Высотой она была, наверное, с четырёхэтажное здание — не гигант, но достаточно, чтобы увидеть город. Это было практично. Забраться наверх — и увидеть всё. Дороги. Дома. Церковь. Может, дом бабушки — тот самый, который Рэйкен всё ещё не мог найти. Он затягивал. И знал это. Знал, что каждый раз, когда Лиам предлагал идти прямо, он уводил их в сторону. Знал, что каждый раз, когда они проходили мимо очередного поворота, он находил причину не сворачивать. Знал, что боится. Боится найти то, что ищет. Боится не найти. Боится увидеть бабушку — призраком, — и не узнать её. Или узнать, но понять, что опоздал. Или увидеть её и понять, что она не хочет его видеть. Боялся. И боялся признать, что боится. Слишком многое могло пойти не так. И внешне, и внутренне. Внешне — призраки, охотник, артефакт, правила, которые он только начинал понимать. Внутренне — воспоминания. Взгляд Лиама, который смотрел бы на него иначе, если бы знал всё. Это заставляло терять контроль. Власть над контролем. А он, Тео Рэйкен, лучше потеряет всё остальное, но не это. Не ту единственную вещь, которая держала его на плаву все эти годы. Они шли через город. Улицы Тенебриза были пусты и одновременно наполнены чем-то невидимым — дыханием, движением, тенями, которые скользили по краю зрения и исчезали, стоило повернуть голову. Призраки попадались им всё чаще. Зелёные — полупрозрачные, сотканные из тумана, — они повторяли свои зацикленные действия, не замечая живых. Женщина у окна — вечно поправляющая занавеску, которая никогда не ложилась ровно. Старик на крыльце — то ли закуривающий трубку, то ли пытающийся её раскурить, но дым так и не появлялся. Девочка со скакалкой — она делала ровно три прыжка, потом замирала, начинала снова, и её косички взлетали в такт несуществующему ветру. Все они были одинаково безмолвны и одинаково слепы к живым, но в этой слепоте чудилось не равнодушие, а ожидание. — Они вообще нас видят? — спросил Лиам, понижая голос и невольно прижимаясь к Тео плечом. Рэйкен чуть повернул голову, скосил взгляд на него, но шага не сбавил. — Не уверен. Думаю, они видят что-то… Тепло, может быть, — но не нас. Не так, как мы друг друга. — Жутко, — Лиам поёжился и провёл ладонью по руке, будто стряхивая невидимую паутину. — Жутко, — согласился Тео без всякого выражения. Они миновали перекрёсток, где на углу стоял призрак без лица, сотканный из многоголосого шёпота. Он медленно повернул голову в их сторону, и Лиам инстинктивно схватился за рогатку. — Не дёргайся, — тихо сказал Тео, даже не взглянув на него. — Просто иди. — Он смотрит на нас. — У него нет глаз. Он не смотрит. — Он что-то делает, и мне это не нравится! — Он существует. Это всё, что он делает. Они ускорили шаг. Разрушенный не двинулся за ними — только шёпот его стал громче на мгновение и снова стих. На берегу речки, прямо на земле, сидел мужчина — призрак, в старой замызганной куртке и резиновых сапогах. В руках он сжимал удочку, хотя леска оборвана и болтается в воздухе, не касаясь воды. Он поднимал удочку, замирал, опускал — и снова. Его лицо было спокойным, почти счастливым. Может быть, при жизни он любил это место. Вышка находилась на окраине города. Чтобы добраться до неё, нужно было перейти через эту речку — неширокую, но быструю, с тёмной водой, которая не замёрзла, несмотря ни на что. Через речку был перекинут мост. Мост. Рэйкен остановился. Деревянный, старый, с покосившимися перилами и выцветшей краской. Под ним плескалась вода — чёрная, маслянистая, с редкими отблесками тусклого неба. Она текла бесшумно, почти неслышно, но Тео слышал её — не ушами. Чем-то глубже. Снова мост. Снова. Сколько их было в его жизни — мостов, на которых он терял что-то? Терял себя? Он стиснул челюсти так, что зубы скрипнули, и ступил на деревянный настил. Доски чуть прогнулись под его весом. Вода плескалась где-то внизу, у опор, и Тео неосознанно замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Посмотрел вниз. На тёмную, бегущую воду.

***

Ему около девяти. Может, восемь с половиной — он уже сбился со счёта, потому что дни в том доме текли иначе. Но точно не больше десяти. В десять он уже был бы другим. В десять он, возможно, попытался бы убежать. Несколько дней назад его собственные родители продали его трём людям в масках. При этом вели себя так, будто заключали сделку по продаже подержанного автомобиля: никакого сожаления, только торг за сумму. Отец выбивал лишнюю тысячу, мать стояла у окна, сложив руки на животе, и смотрела в стену. Маленький Тео помнил запах утреннего кофе, который ещё стоял на плите, — горелый, дешёвый, привычный. Помнил, как скрипнула дверца шкафа, когда отец доставал документы. И как мать даже не взглянула на него, когда его уводили. Ни одного движения головой. Ни одного вздоха. Будто его уже не было в комнате. Отец пересчитывал купюры на кухонном столе, не поднимая глаз, — мятые бумажки, которые пахли чужими руками и потом. Он слюнявил пальцы, чтобы считать быстрее. Рэйкен запомнил этот звук. Мокрый, чавкающий. Он слышал его в кошмарах. Маленький Тео тогда подумал: его сдают в аренду, как инструмент, который больше не нужен в доме. Потому что сломавшийся инструмент не жалко, его просто заменяют. Или продают. Или выбрасывают. Какая разница? Они даже не обратили внимания на то, как трое в масках схватили его за плечи. Как один из них — тот, что был выше, — сжал пальцы так, что на коже остались синяки, которые потом не сходили две недели. Родители просто услышали весомую сумму, переглянулись с едва заметным облегчением — будто с плеч свалился груз — и отдали сына как свинью на убой. Без клятв. Без обещаний. Без прощального взгляда. Мать развернулась и пошла мыть посуду. Отец уже прятал деньги в ящик комода, под старые квитанции. Маленький Тео, оказавшись в руках монстров, почти не заметил подмены. Потому что там, в доме, и там, в гигантских канализациях, — было одинаково. Одиноко. Холодно. Страшно. И там, и там от него хотели только одного: чтобы он был удобным. Чтобы не сопротивлялся. Чтобы делал, что велят. Чтобы не плакал по ночам, потому что плач раздражает. Он научился молчать за три дня. Не потому, что был храбрым. Просто понял: голос всё равно никто не услышит. И вот он стоит на мосту. Рядом с Тарой. Он вернулся домой — так она думала. Врачеватели отпустили его на одну ночь. Сказали, не спрашивая, не предлагая, а утверждая: «Докажи, что ты не слаб. Докажи, что ты наш. У тебя есть незаконченное дело». Тео не спрашивал, какое. Он знал. И он пошёл. Не потому что хотел. А потому что уже тогда понимал — если не сделает, они сделают что-то хуже. Что-то, чего он даже представить не мог. Они умели придумывать наказания, от которых у девятилетнего мальчика немели пальцы и пересыхало горло. Тара открыла дверь и не удивилась. Она вообще редко удивлялась, глядя на младшего брата. Разве что подняла бровь — чуть-чуть, на миллиметр, — и спросила, чуть склонив голову набок: «Тео? Ты чего здесь? Тебя же отправили к бабушке». Он соврал что-то про то, что сбежал. Что ему страшно. Что ему нужно на мост — там, в лесу, он спрятал кое-что важное. Она могла бы не пойти. Могла бы закрыть дверь. Но в тот вечер родители снова орали друг на друга — он слышал их голоса из гостиной, пьяные, злые, бессмысленные. И Тара, которая всегда закрывала глаза на их жестокость, которая никогда не вмешивалась, когда отец хватал брата за шкирку, а мать швыряла в него тарелки, — эта Тара вдруг решила, что лучше уйти из дома. Хоть куда. Даже на мост в лесу. Даже с младшим братом, которого она никогда не защищала. Она смотрела на него как и прежде — почти без эмоций. Пошла с ним не потому что волновалась. А потому что дома было просто хуже. Потому что там, в гостиной, её ждал ещё один вечер, когда нужно будет делать вид, что она не слышит, как отец называет брата «бесполезным ублюдком», а мать плачет в ванной, заглушая звуки водой. Тихий лес, местами даже лежал мокрый снег — первые, робкие хлопья, которые таяли на ладонях, оставляя после себя только холод. Скользкие доски моста, прогнившие кое-где, покрытые зелёным мхом. Тео помнил, как хрустели под ногами сосновые иглы, как пахло прелой листвой и речной водой — тягучей, чёрной, которая даже летом казалась ледяной. Тара шла впереди, кутаясь в ветровку, и её дыхание вырывалось белым паром. Она даже не оглянулась. Ни разу. Ни когда он споткнулся о корень. Ни когда он остановился на секунду, глядя на её спину. Тео знал о ней почти всё, что можно выучить наизусть, если годами смотреть в чужую спину. Родинку под левым ухом, похожую на крошечный материк — если присмотреться, можно было разглядеть очертания Австралии. Родинку повыше, на затылке, которую она никогда не видела, потому что никто никогда не говорил ей о ней. Шрам на мочке — проколола серёжкой в двенадцать, самой дешёвой, из ларька, и потом долго лечила, пока ранка не затянулась неровным белым рубцом. Он помнил даже то, как её волосы пахли дешёвым шампунем с привкусом яблока. Но цвет её глаз — не помнил. Или никогда не знал. Или вытеснил насильно, выжег из памяти, как родители выжигали из него всё человеческое. И вот они на мосту. Вода внизу — чёрная, ледяная, страшная. Тара стоит у перил и смотрит вниз. Почти переваливается через них, такая беспечная, такая уверенная, что ничего не случится. Что маленький брат — просто приложение, просто тень, просто ничто. Её пальцы бездумно рисуют узоры на подтаявшем льду перил — круги, спирали, что-то похожее на детский рисунок солнца. Она что-то говорит — кажется, про погоду, про то, как холодно, про то, что родители там что-то сделали с её кошкой. Тео не слушает. Он смотрит на её спину. На её затылок. На руки, лежавшие на перилах. Он тогда просто подумал: «Она не закричит. Она никогда не кричит за меня. Почему она должна закричать за себя?» Его ладони коснулись её спины — не сильно, почти невесомо. Ткань была холодной и мокрой от оседающего тумана, который полз от реки, густой и липкий. На секунду Таре показалось, что он просто споткнулся, просто потерял равновесие. Она начала оборачиваться — медленно, с ленцой, будто нехотя. Он толкнул. Всё происходит быстро — слишком быстро для ребёнка, слишком медленно для убийцы. Тара не успевает закричать. Только короткий вздох — удивлённый, почти обиженный, будто он сделал что-то не так, будто нарушил правила игры. Её глаза расширяются — в лунном свете они кажутся стеклянными, пустыми, похожими на две монеты. Она падает. Не как в кино — не с драматическим взмахом рук. Хруст. Глухой, мокрый — её нога ломается о камни на мелководье. Может, и ещё что-то. Тео не знает. Он смотрит на неё с высоты моста, вцепившись побелевшими пальцами в перила. Сердце бьётся где-то в горле — так сильно, что он чувствует пульс на кончиках пальцев. Но лицо остаётся пустым. Он уже тогда умел надевать эту маску — может, и не так хорошо, как сейчас, но достаточно, чтобы Врачеватели остались довольны. Маленький мальчик. Девять лет. Полный такой обиды, что не понять, где заканчивается боль и начинается ненависть. Он смотрит на сестру, которая никогда не смотрела на него. Которая проходила мимо, когда отец замахивался. Которая отводила глаза, когда мать проклинала его рождение. Которая всегда была здоровой, любимой, правильной — и никогда не делилась этим теплом с ним. Тара цепляется за камни. Её пальцы скребут по мокрому известняку, оставляя белые царапины на зелёном мхе. Она не может выбраться — скользко, и руки немеют от холода. Ледяная вода поднимается выше — поздняя осень в Бейкон-Хиллз выдалась холодной, река почти замёрзла. Она смотрит на него. Впервые за всё время — действительно смотрит. Не сквозь, не мимо, не в сторону. Этот взгляд — широко раскрытые глаза, мольба, страх, запоздалое «прости», которое она не успела произнести, — врезался в память девятилетнего Тео намертво. Он снился ему потом годы, каждую чёртову ночь. Иногда — с визгом, когда он просыпался в холодном поту, иногда — тихим, почти ласковым, как будто она всё поняла и простила. И он никогда не мог понять: это была вина, которая грызла его изнутри, или тот самый единственный миг, когда она наконец его заметила. Самый прекрасный момент из всех самых отвратительных вещей. Момент, который он заслужил ценой её жизни. Она смотрит прямо на него. И в её глазах что-то дрожит. Может быть, страх. Может быть, мольба. Может быть, запоздалое осознание того, что она натворила — не сейчас, а за все те годы, когда отворачивалась. Тео смотрит на неё. Так же, как она всегда смотрела на него. Так же, как смотрели родители. Так же, как смотрели Врачеватели. Он смотрит, пока её пальцы не соскальзывают с камня. Пока вода не смыкается над ней. В ту ночь она погибла. А мальчик стал убийцей. Он вернулся к Врачевателям. И они улыбались — он слышал это по их голосам, хотя лиц под масками не видел. Они были довольны. Их эксперимент удался. Нашли ребёнка, в котором уже была тьма, и только подтолкнули его. Он сам сделал выбор. Он сам столкнул её. Им даже не пришлось марать руки. Тео стоял перед ними, мокрый от тумана, с глазами, в которых больше не было слёз, и слушал, как они говорят о нём как об удачном проекте. Как о вещи, которая сработала. И тогда он тогда понял одну вещь — ту, что осталась с ним навсегда: иногда, чтобы выжить, нужно стать тем, кого ты ненавидишь. И он стал. Сначала для них. Потом — для себя.

***

Тео сглотнул. Вода внизу всё так же плескалась о камни, как плескалась тогда, в Бейкон-Хиллз, в ледяном ручье под мостом. Только теперь он всё понимал. Понимал, что Врачеватели не случайно купили его у родителей. Они могли выкрасть любого ребёнка. Могли найти любого другого. Но нет. Они выбрали именно того, на кого уже можно было надавить. Того, в ком уже жила обида, как червь в яблоке. Они показали ему жестокость родителей — а Тео отомстил им, забрав то, ради чего они хоть иногда пытались быть родителями. Здоровую дочь. — Эй. Голос Лиама вырвал его из мыслей. Тео моргнул. Обернулся. Данбар стоял у начала моста и смотрел на него — не так, как обычно. Не со злостью. Не с раздражением. С узнаванием. — Ты тогда... — начал Лиам медленно, и его голос звучал непривычно тихо, — тогда, в Бейкон-Хиллз. Я видел тебя на мосту. Ты стоял там с белыми цветами — на том самом мосту, где нашли её тело. Тео ничего не ответил. — Ты пришёл туда с цветами, — продолжил Лиам, и его брови медленно сошлись к переносице, — потому что ты… — И? — голос Тео прозвучал ровно. — И ты пришёл туда не просто так. Ты... — Данбар запнулся. — Ты сам говорил. Сказал, что это ты убил её. Это правда? — Я соврал. Ложь сорвалась с языка легко, почти привычно. Но где-то в глубине, там, где он прятал то, что не хотел признавать, что-то дрогнуло. — Я знаю, что ты там был, — Лиам не отступал. — И я знаю, что ты точно что-то сделал. Или не сделал. — Думай что хочешь, Данбар. — Ты мог бы спасти её? Тео сделал шаг вперёд, чтобы перейти уже этот чёртов мост и закончить разговор, но Лиам вдруг прошептал: — Ты мог бы спасти её и не стал. Тео замер. Повернулся. Медленно. Взглянул Лиаму прямо в глаза. И соврал снова — так, чтобы тот поверил. Чтобы больше не спрашивал. Чтобы отступил. — Я не мог, потому что меня там не было, — он выдержал паузу, ровно настолько, чтобы следующие слова упали как удар. — Но если хочешь правду — да, я убил её. Я столкнул её с моста и смотрел, как она захлёбывается. Это то, что ты хочешь услышать? Что я чудовище? Что всё, что ты думал обо мне, — правда? Ну так вот. Это правда. Я убил свою сестру и не жалею об этом. Я бы сделал это снова. Доволен? Лиам растерялся. Его рот приоткрылся, руки безвольно опустились. — Я... — начал он. И тогда со стороны, откуда они пришли, раздался гул. Низкий. Вибрацией прошедший по деревянному настилу моста. За ним — шёпот. Не тот тихий, далёкий, что сопровождал некоторых жителей. Этот шёпот был злым. Голодным. Многоголосым и слитным, как рой насекомых, почуявших кровь. Зелёные призраки. Рыбак с удочкой, женщина с корзиной и тот самый призрак без лица — остановились одновременно. Как если бы кто-то нажал паузу, а потом переключил на другую программу. Они медленно, дёргано, повернули головы в направлении моста. Их лица — полупрозрачные, размытые — исказились. Черты заострились, глазницы потемнели. У рыбака удочка выпала из рук и повисла в воздухе, не долетев до земли. Шёпот усилился, превращаясь в низкий, утробный гул. — Что за... — выдохнул Лиам. — Бежим, — бросил Тео. Он рванул к Данбару, который застыл, глядя на призраков, схватил его за руку и они побежали. Через мост — доски загудели под ударами ног. Одна из них треснула под ботинком Лиама с сухим, резким звуком. Через небольшую опушку — голые кусты царапали одежду, ветки хлестали по лицу. Лиам пригибался, уворачиваясь от низких сучьев, один раз споткнулся о лежащее дерево, но удержался на ногах. Призраки за их спинами выли — высоко, пронзительно, как зимний ветер в печной трубе. Тео не оборачивался. Он слышал их — слышал, как они приближаются, как их шёпот разбивается о воздух, как земля вибрирует под ногами. Они выскочили к холму на границе, у подножия которого высилась вышка, и только там позволили себе остановиться. Гул стихал, удаляясь, будто призраки не могли — или не хотели — приближаться к этому месту. Это была граница Тенебриза. Лиам почти упал на колени, хватая ртом воздух, и его плечи ходили ходуном. Тео стоял рядом, всё ещё сжимая ружьё, и смотрел назад — туда, где между деревьями таяли зеленоватые тени. — Какого чёрта это было?! — выдохнул Лиам, сгибаясь пополам. — Ты что-то сделал?! Какого хрена они взбесились сразу после того… — Ничего я не сделал, — оборвал его Тео. — Может, они просто почуяли запах твоей рогатки. Оскорбились. Я бы тоже оскорбился. — Не заговаривай мне зубы! — Лиам выпрямился, и его глаза полыхнули жёлтым. — Ты рассказывал как убил сестру, и через секунду они полезли на нас, как муравьи на мёд! — Совпадение, — бросил Тео. — Не ври! — Лиам шагнул к нему и толкнул обеими руками в грудь. Тео отступил на шаг, но устоял. — Ты постоянно врёшь! Ты врёшь, даже когда это не имеет смысла! Зачем?! — Я сказал то, что ты хотел услышать, — процедил Тео. Его голос стал ниже, опаснее. — Что, не нравится? Передумал? Решил, что я недостаточно чудовище для твоего праведного гнева? — Я не... — Нет, ты. Ты всегда хотел видеть во мне врага. Так удобнее, правда? Проще злиться на того, кто «убил сестру», чем признать, что ты понятия не имеешь, кто я такой. — Он склонил голову набок, и его ухмылка стала откровенно жестокой. — Так вот, Данбар, я облегчил тебе задачу. Я чудовище. Спи спокойно. Лиам смотрел на него, тяжело дыша. Кулаки его сжимались и разжимались, на скулах ходили желваки. Тео видел, как в нём борются РПВ и что-то, что не давало ему ударить снова. — Ты… Ладно, — выдохнул Лиам наконец. — Мы вернёмся к этому позже. Но если ты ещё раз меня выбесишь — я клянусь, Рэйкен, я... — Ты что? — поинтересовался Тео почти дружелюбно. — Запустишь в меня рогаткой? Лиам сжал челюсти. Развернулся и молча пошёл к вышке. Они подошли к ней. Старая, ржавая, но крепкая — как почти всё в этом городе. Металлические балки скрещивались над головой, образуя скелет, уходящий вверх, к платформе с низкими бортиками. Лестница шла зигзагами, прилепляясь к конструкции с внешней стороны, — крутая и узкая, как пожарный выход. Тео стиснул зубы. Он не боялся высоты. Он боялся того, что увидит сверху. — Ну? — Лиам стоял рядом, всё ещё тяжело дыша после бега. — Полезешь первым? Или боишься? — Я боюсь, что ты упадёшь и мне придётся тебя ловить, — бросил Тео и ступил на лестницу. Они поднимались в тишине. Сначала молчание было просто молчанием — прерываемым только скрипом ступеней и свистом ветра, — но потом Лиам, как всегда, не выдержал. — Кстати, о патронах, — сказал он, пыхтя где-то на две ступени ниже. — Ты вообще знаешь, сколько зарядов у этого ружья? — Два. — Два! А патронов ты взял — коробку! Ты собираешься перезаряжать его в бою? Против кого? Против толпы призраков? «Подождите, пожалуйста, я сейчас патрончик вставлю, буквально секундочку, не нападайте пока, спасибо»? — Я справлюсь. И это могут быть не только призраки, Данбар. — Ты справишься. Ты всегда «справляешься». А если их будет десять? — Я быстрее тебя бегаю. Так что мне хватит двух выстрелов — один во врага, второй, если ты будешь продолжать ныть. Лиам фыркнул где-то сзади. — Ты просто не хочешь признать, что я прав. Вот и всё. — Ты прав в той же степени, в какой рогатка является оружием. — Ты сам мне её дал! — Вот именно. Лиам замолчал на секунду, переваривая, и Тео услышал, как он что-то бормочет себе под нос — кажется, «я тебе покажу рогатку». До платформы оставалось несколько ступеней. Рэйкен подтянулся, перелез через низкий бортик и встал на вышке в полный рост. Лиам забрался следом, отряхивая руки, и замер. Они смотрели на Тенебриз. Город лежал внизу, под ними, как карта, развёрнутая на столе. Дома жались друг к другу вдоль главной улицы, прячась в тумане, который клубился у земли, — густой, молочный, подсвеченный редкими фонарями. Огни витрин горели ровным, немигающим светом. Где-то в центре угадывалась площадь с тёмным зданием. Рядом — церковь. Крыши блестели от влаги. За окраиной, за линией, где заканчивался город и начинался лес, виднелись снега — те самые, из которых они пришли, — и они казались бесконечными, враждебными, чужими. Небо над головой меркло. Дневной свет, и без того слабый, уступал место сумеркам — сизым, глубоким, с первыми проблесками звёзд. Туман окутывал всё, сглаживая углы, делая город похожим на сон. Или на воспоминание. Они молчали. Тео искал глазами дом. Тот самый. Дом бабушки, который он помнил не памятью — телом. Но отсюда, с высоты, все дома выглядели одинаково — тёмные прямоугольники среди тумана, ни один из которых не подавал знака. Он не мог найти его. Не мог заприметить. Не мог вспомнить. Это было похоже на то, как если бы он смотрел на картинку, которую кто-то стёр наполовину, — контуры есть, цвета есть, а детали ускользают. Он стиснул зубы и продолжал вглядываться. Обвёл взглядом одну улицу, другую, третью. Где-то там. Где-то рядом с шахтой. Где-то... — Тео. Голос Лиама прозвучал неожиданно тихо. Без вызова. Без подколки. Рэйкен не обернулся. Только плечи чуть напряглись. — Что? — То, что ты сказал на мосту. Это правда? Рэйкен медленно повернул голову. Лиам уже сидел, привалившись спиной к вышке, и смотрел на него — всё с тем же странным, нечитаемым выражением лица. В руке он крутил камешек, подобранный на платформе. — А ты как думаешь? — спросил Тео. — Я думаю, что ты врёшь. Но я не знаю, где именно. Тишина. Тео смотрел в его голубые глаза. На упрямый, наивный, совершенно невозможный взгляд, который требовал правды так, будто имел на неё право. — Я соврал, — сказал Тео просто. И отвернулся. Снова уставился вдаль, выискивая среди крыш дом, который всё ещё не находился. — Ты соврал, — повторил Лиам. Его голос прозвучал не обвинительно — скорее устало. — А зачем? Тео не ответил. Зачем? Он и сам не был уверен до конца. Чтобы защититься. Чтобы оттолкнуть. Чтобы Лиам смотрел на него как на чудовище и не ждал ничего другого. Потому что чудовищем быть проще. Потому что чудовище не обязано оправдываться. Потому что если Данбар узнает правду — всю правду, — он может посмотреть на него иначе. И это «иначе» раздражало бы Тео больше, чем обвинение. Он сел прямо на холодный металл платформы, свесил ноги вниз и уставился на огни города. И вдруг вспомнил записку. Ту самую, которую дала ему старуха в придорожной закусочной «У Мэри» — казалось, целую вечность назад. Он тогда вышел на улицу, пока остальные шумели внутри, прочитал её на холоде, а потом сжёг. Сжёг, но слова остались. «Ты понесёшь в Тенебриз правду, и только правду». Тео тогда не понял. Подумал — очередная загадка, очередная мистическая чушь, каких в их жизни было предостаточно. Но теперь, сидя на вышке над городом-призраком, он начинал понимать. Город не терпит лжи. Призраки слышали и реагировали: вчера, когда он что-то сказал Лиаму в переулке про сердце, один из них вдруг проскочил мимо. И сегодня на мосту — тоже. Тео аккуратно взглянул на Лиама. Тот всё ещё сидел, привалившись к бортику, но теперь не просто смотрел в сторону леса — он рылся в своём рюкзаке, запустив руку почти по локоть. Спустя несколько секунд Лиам выудил оттуда небольшой пластиковый цилиндр с ярко-оранжевым колпачком. Сигнальная ракета. Он сорвал колпачок, направил ракету в небо и надавил на спуск. Раздалось резкое шипение, и в серое сумеречное небо взмыла ослепительно-красная точка. Она поднималась всё выше и выше, оставляя за собой тонкую струйку дыма, пока не рассыпалась короткой, но яркой вспышкой. Ни салюта, ни фейерверка — просто резкий, тревожный свет, который на несколько секунд окрасил туман в багровые тона и погас. Они замерли, вглядываясь в горизонт. Ни ответной вспышки, ни движения среди деревьев. Только город внизу продолжал жить своей застывшей, повторяющейся жизнью. — Может, и не увидели, — тихо сказал Лиам, пряча пусковой механизм обратно в рюкзак. В голосе его звучала усталость, но не разочарование. Тео не скажет ему про записку. Не скажет про то, что только что понял. Не скажет про правду, которая стала оружием. Не сейчас. Потому что сейчас — другое. Сейчас ему стало интересно, какое место он занимает в сложной системе Лиама. А в этом проклятом городе, где можно использовать правду и играть ей, он будет использовать. И играть. Он отвернулся, снова обращая взгляд на город, и на его лице появилась ухмылка — медленная, довольная. Теперь ему этот город нравился больше. Он стоял на вышке, над туманом, над призраками, над этим застывшим миром, и чувствовал то, что не чувствовал уже давно. Власть. Знание. Контроль. Потому что правда, как и ложь, — это оружие. А оружием Тео Рэйкен владел в совершенстве. Где-то внизу, в лабиринте улиц, затянутых туманом, один из фонарей мигнул и погас. А потом зажёгся снова — но не жёлтым светом, а красным. Всего на секунду. Всего на одно биение сердца. Ухмылка Тео стала шире — он заметил.