Во власти Аляски

Тенебриз. Пятнадцать лет назад. Лето на Аляске часто выдавалось сухим и зелёным — снег здесь задерживался только в горах да в тенистых лощинах, а двор бабушкиного дома в это время года утопал в траве по колено и редких полевых цветах. Велосипед не был новым. Он вообще никогда не был новым — Тео это знал, потому что краска на раме облупилась ещё до того, как велик попал к нему, а сиденье было протёрто чьей-то предыдущей детской задницей. Цепь иногда слетала, звонок дребезжал, а на заднем колесе не хватало одной спицы. Но это был его велосипед. Первый и единственный. В Бейкон-Хиллз у него велика не было. Отец говорил, что он слишком хилый для велосипеда — упадёт, расшибётся, а потом придётся тратить деньги на врача. Мать просто молчала, когда отец это говорил, а Тара — у Тары был свой велик, розовый, с корзинкой, и она никогда не давала Тео на нём покататься. Да он и не просил. Он быстро научился не просить. Но здесь, в Тенебризе, у бабушки, у него был велосипед. Пусть старый. Пусть чужой когда-то. Но здесь он мог ездить на нём сколько угодно, и никто не говорил, что он слишком хилый. — Тео! — голос бабушки прорвался сквозь вечерний воздух. — Теодор Рэйкен, ты слышишь меня? Ужин! Он услышал. Конечно, услышал — у бабушки был такой голос, который пробивал всё: и шум ветра, и стрекот цикад, и его собственное сосредоточенное сопение, когда он пытался заехать на небольшой пригорок у дома. Но он не остановился. Он поднажал на педали, и старый велик, дребезжа и подпрыгивая на камнях, описал круг по двору. Потом ещё один. И ещё. Бабушка стояла в окне кухни и смотрела на него. Её лицо было обрамлено седыми прядями, выбившимися из-под платка, а рука, лежавшая на подоконнике, была покрыта старческими веснушками. Она махала ему рукой, но не сердито — скорее с усталым, привычным умилением. — Тео! Загоняю! Слышишь? Он рассмеялся — тонко, по-детски, запрокидывая голову. Летний воздух был наполнен запахом хвои и нагретой за день земли. Солнце ещё не село, но уже опустилось достаточно, чтобы длинные тени от сосен пересекали двор тёмными полосками. Велосипед вильнул, попал колесом в ямку, и Тео пришлось выставить ногу, чтобы не упасть. — Ещё один круг! — крикнул он. — Последний! — Ты три круга назад говорил «последний!», — донеслось из окна. — Этот точно последний! Он проехал ещё один круг. И, кажется, ещё парочку. Потому что когда он в следующий раз поднял глаза, бабушки в окне уже не было. Зато входная дверь распахнулась, и она вышла на крыльцо, уперев руки в бока — невысокая, плотная, в своём неизменном фартуке с цветочками, который она носила всегда, сколько Тео её помнил. — А ну слезай с этого велосипеда, — сказала она. И этим тоном — негромким, спокойным, но с металлической ноткой, — можно было остановить и не такое. — Живо. Слезай. Тео слез. Попытался изобразить раскаяние, но губы всё равно расползались в дурацкой улыбке. Ноги гудели от усталости, ладони, сжимавшие ручки руля, слегка саднили, и он чувствовал себя чертовски счастливым. Бабушка покачала головой, но уголки её губ дрогнули. — Несносный мальчишка, — сказала она. — Ужин стынет. Он поставил велосипед у крыльца — аккуратно, прислонив к перилам, чтобы не упал, — и взбежал по ступенькам. В доме пахло травами, дымом от камина и чем-то сладким — кажется, яблочным пирогом. Или булочками с корицей. Он плюхнулся за стол на кухне — на своё обычное место, у окна. Бабушка уже всё накрыла: две тарелки с тушёным мясом и картошкой, корзинка с хлебом, масло в глиняной плошке и два стакана — с травяным чаем для него и с чем-то покрепче для неё. — Руки вымой, — сказала она, не оборачиваясь. Тео скорчил недовольную гримасу, но с места не сдвинулся. — Я мыл! — возразил он, надув губы. — Когда? — бабушка обернулась и упёрла руки в бока. — Сегодня! — выпалил Тео, надеясь, что формулировка достаточно расплывчата. — Теодор, — только и сказала бабушка. В её голосе не было угрозы, но спорить с этим тоном было невозможно. Он вздохнул — тяжело, нарочито, всем своим видом показывая, какое это непомерное требование, — и поплёлся к раковине. У порога в ванную, прямо на половике, сидел жирный рыжий кот и сосредоточенно вылизывал лапу. Он был огромным, ленивым и наглым — как будто весь дом принадлежал ему, а люди были только в гостях. Тео полюбил этого кота. Во-первых, потому что он был мягкий. Во-вторых, потому что иногда можно было незаметно скормить ему то, что сам Тео есть не хотел, и бабушка ничего не узнает. Кот, в свою очередь, относился к нему с царственным равнодушием, но мелкие подачки принимал благосклонно. Проходя мимо, он наклонился и быстро почесал кота за ухом. Тот лениво приоткрыл один глаз, соизволил мурлыкнуть и снова зажмурился. Деловая сделка была подтверждена. Через минуту он уже сидел за столом, уплетая мясо так, будто не ел неделю, и запивал его травяным чаем. Кот, конечно же, увязался за ним, уселся под столом прямо у ног и принялся вылизывать уже чистую лапу, делая вид, что еда его совершенно не интересует. Тео, пользуясь тем, что бабушка отвернулась к плите, быстро сунул под стол кусок мяса. Кот сгрёб его мгновенно, даже не прожевав, и тут же потребовал добавки, уставившись на Тео жёлтыми глазами. Он незаметно показал ему кулак, но второй кусок всё же отправил следом. За окном плавно угасал день, и на улице, у дома напротив, бегали дети. Тео засмотрелся на них. Их было трое — кажется, мальчик и две девочки, — и они носились вокруг высокого мужчины в шахтёрской каске, который только что вернулся со смены. Мужчина смеялся, подхватывал их по очереди, подбрасывал в воздух, а они визжали от восторга. Одна из девочек повисла у него на руке. Мальчик пытался залезть на спину. Вторая девочка тянула за штанину. Каша из рук, ног, смеха и пыли. Семья. Такая семья, которой у Тео никогда не было и, он уже смутно понимал, не будет. Он смотрел на них, и его рука с вилкой замерла на полпути ко рту. Что-то сжалось внутри — не больно, но... неприятно. Как будто холодок пробежал по спине, хотя в доме было тепло. Бабушка заметила его взгляд. Она всегда всё замечала — это было одно из её свойств, одновременно успокаивающих и пугающих. Она не стала сразу ничего говорить. Просто налила себе ещё немного того, что было в её стакане, отпила и, глядя куда-то в сторону, спросила: — Как у вас там? Дома? Тео моргнул. Отвёл взгляд от окна. Уставился в свою тарелку, принявшись ковырять вилкой остатки картошки. — Нормально, — сказал он. — А Тара? Как она? — Хорошо. У неё новый велик. Розовый. — Он пожал плечами, стараясь говорить равнодушно. — Это я знаю. Я про неё саму. Как она к тебе? — Бабушка чуть подалась вперёд. Тео покосился на кружку. — Мы довольны, — сказал он. Это была фраза, которую мать всегда велела говорить, когда кто-то спрашивал про семью. «Мы довольны». Не «хорошо». Не «плохо». Просто «довольны». Как будто жизнь — это покупка в магазине, на которую можно написать отзыв. Бабушка ничего не ответила. Но чай в его кружке вдруг начал трястись. Сначала едва заметно — лёгкая рябь, как от далёкого грома. Потом сильнее. Пузырьки воздуха поднялись со дна, чаинки затанцевали. Тео уставился на кружку, не понимая, что происходит. Землетрясение? Он слышал о таких — в Калифорнии они были обычным делом, но здесь, на Аляске... — Ох ты ж, — проворчала бабушка буднично, поднимаясь из-за стола. Она взяла тряпку, висевшую на крючке у плиты, и вытерла капли, выплеснувшиеся на стол. — Легонькое. Иногда бывает. Шахты, порода оседает. Ничего страшного. Она села обратно. И посмотрела на Тео. И вот тогда он увидел. В её глазах — тех самых, которые всегда смотрели на него с теплом, — стояла грусть. Неподдельная. Глубокая, как шахтные колодцы, которые он видел на окраине города. Она знала. Знала, что он соврал. Знала, что дома у него не «нормально». Знала, что Тара не относится к нему «хорошо». Знала, что «мы довольны» — это пустые слова, которые ему велели говорить. И она ничего не сказала. Просто сидела и смотрела на него, и в этом взгляде было больше правды, чем во всех словах, которые он мог бы произнести. И он понял — может быть, впервые в жизни, — что кто-то видит его настоящего. Видит и не отводит глаза.

***

Наши дни. Дом бабушки. Тенебриз. Тео открыл глаза. Он не заметил, в какой момент воспоминание накрыло его. Может быть, когда он увидел велосипед. А может быть, когда понял, чей это дом — по травам в горшках, по покосившемуся крыльцу. Помнил не памятью, а телом. Руками, которые когда-то цеплялись за эти перила. Ногами, которые взбегали по этим ступенькам. Глазами, которые смотрели из этого окна на чужую семью. Велосипед стоял у крыльца — старый, ржавый, с цепью, покрытой патиной. Тот самый велосипед. Он не изменился. Вообще. Даже спицы, кажется, были на месте, кроме той одной, которой не хватало всегда. Время не коснулось его — как не коснулось ничего в этом городе. В горле встал ком. Твёрдый, сухой, отвратительный. Тео сглотнул, но ком никуда не делся. Он смотрел на дом и чувствовал, как что-то внутри него дрожит — та самая струна, которую он затягивал годами, десятилетиями, чтобы не звучать. Чтобы не чувствовать. — Тео. — Голос Лиама прозвучал откуда-то сбоку, но Рэйкен не обернулся. — Это он? Тот самый дом? Он хотел ответить «да». Или «нет». Или что-нибудь саркастичное, что-нибудь, что сняло бы это напряжение, разрядило бы воздух, вернуло бы его в привычную роль — роль того, кто контролирует. Но слова застряли в горле. Потому что здесь, перед этим домом, перед этим велосипедом, перед этими травами в горшках, он не был уверен, что сможет врать. И не был уверен, что сможет сказать правду. В доме его бабушки, где чай начинал дрожать, когда он врал, правда была единственной валютой. И он, Теодор Рэйкен, убийца, стоял на пороге и боялся. Боялся, что бабушка — если она ещё здесь, — посмотрит на него тем самым взглядом. И увидит, кем он стал. — Эй, — Лиам шагнул ближе и встал рядом. — Ты в порядке? — Нет, — сказал Тео. И это была правда. Сделал несколько шагов вперёд. И застыл. Нога, занесённая над первой ступенькой крыльца, зависла в воздухе, будто натолкнувшись на невидимую стену. Он опустил её и смотрел на дверь — старую, деревянную, с облупившейся краской, — и не мог заставить себя сделать ещё шаг. Мышцы не слушались. Тело, которое он годами тренировал подчиняться, которое проходило через адские эксперименты и выходило — выползало — с той стороны, вдруг отказало. Как будто какая-то часть его, более древняя и мудрая, чем разум, говорила: «Нет. Не смей. Не оскверняй». Что сказали бабушке родители? Мысль ударила под дых, и Тео почувствовал, как воздух стал гуще. Что они ей сказали, когда он исчез? Когда они продали его Врачевателям и подписали бумаги, притворившись, будто ничего не случилось? Может, они сказали ей, что он сбежал. Может — что он умер. Может — ничего не сказали, просто перестали отвечать на письма, и она ждала его каждое лето, выглядывая в окно, всматриваясь в дорогу, ведущую к городу. Ждала, пока он превращался в настоящего убийцу. В того, кто столкнул сестру с моста и не помог. В того, кто манипулировал, предавал, лгал, использовал — и делал это так хорошо, что сам забыл, каким был до. Того, кто убивал после. Рэйкен сделал шаг назад. Он осквернял это место. Эти воспоминания. Этот велосипед, на котором он когда-то ездил кругами по двору, смеясь. Этот чай, который дрожал в его кружке. Эту женщину с ласковыми руками и грустными глазами. Он — жалкая скверна, вернувшаяся домой. И он не имел права даже стоять здесь. Кажется, он почувствовал руку Лиама. Тепло пришло откуда-то сбоку — сквозь рукав куртки, сквозь холод, сквозь пелену, которая вдруг заволокла глаза. Рэйкен моргнул. Что это? Слёзы? Он сделал ещё шаг назад. Контроль ускользал, как песок сквозь пальцы, и он чувствовал это — физически. Дыхание сбилось, плечи напряглись, челюсти сжались. Он терял контроль. Здесь, на пороге бабушкиного дома, он терял то единственное, что держало его на плаву все эти годы. И не мог ничего с этим сделать. Лиам уже стоял перед ним. Когда он успел перехватить его? Его губы двигались — он что-то говорил, но Тео не слышал слов. Он видел только дом за его плечом. Велосипед. Травы в горшках. Окно, из которого бабушка махала ему рукой. Камин, в котором горел огонь, пока он пил чай. И снова — тот взгляд. Грустный взгляд, полный понимания. «Я знаю, что ты соврал». — Тео! — голос Лиама прорвал пелену. — Тео, посмотри на меня! Данбар взял его лицо обеими руками. Ладони были тёплыми, немного шершавыми от холода, и они давили на скулы — не больно, но крепко, уверенно. Тео сморгнул. Картинки — дом, велосипед, окно, бабушка, мост, вода, Тара — всё схлопнулось и исчезло. Осталось только лицо Лиама. Его голубые глаза, которые смотрели прямо, без страха и без жалости. Его нахмуренные брови. Его пальцы, всё ещё державшие лицо Тео, будто он мог рассыпаться, если отпустить. — Слушай меня, — сказал Лиам тихо, но твёрдо. — Ты будешь жалеть. Если ты сейчас развернёшься и уйдёшь, ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Ты проделал весь этот путь — через снега, через лавину, через город, полный призраков. Ты здесь. Ты у порога. И если ты сейчас отступишь, ты никогда себе этого не простишь. Ты понимаешь это? Тео смотрел на него не моргая. Глаза Лиама были слишком яркими, слишком живыми в этом тусклом, застывшем городе. От них невозможно было отвернуться. В них не было ни осуждения, ни страха, ни того липкого сочувствия, которое Тео ненавидел. — Я... — начал он, но голос сорвался. — Ты не обязан ничего мне объяснять, — перебил Лиам. — И не обязан ничего доказывать. Просто... иди. Если не ради себя, то ради неё. Она ждала тебя всё это время, Тео. Ждала. Руки Лиама всё ещё держали его лицо. Большие пальцы почти касались скул, и Тео чувствовал их каждой клеткой кожи. Чувствовал компас, лежавший в кармане куртки, который Лиам подарил ему на несуществующий день рождения. Чувствовал, как что-то тёплое и острое одновременно разрастается в груди, вытесняя холод. Он отступил. Неосознанно. Лиам тут же опустил руки. Быстро, как будто обжёгся. Его лицо изменилось — требовательное выражение сменилось чем-то растерянным. — Я могу подождать здесь, — сказал он тихо, оглянувшись на дом. — Снаружи. Тебе не обязательно идти туда со мной. Я просто... подожду здесь. Тео хотел ответить. Но слова не шли. Он просто кивнул. И пошёл. Шаг. Один. Второй. Третий. Дотронулся до ручки. Металл был холодным, но не ледяным — как всё в этом городе, он был нейтральным, застывшим, ждущим. Тео повернул её. Дверь открылась бесшумно, будто её петли смазали вчера. Выдохнул. И вошёл. Внутри пахло сушёными травами. Теми самыми. Шалфей, розмарин, мята, что-то ещё — запах, который он забыл на пятнадцать лет и узнал за долю секунды. Запах детства. Запах безопасности. Прихожая была маленькой, тёмной, с вешалкой у двери. На вешалке висело пальто. Взрослое, женское, с меховым воротником. Рядом — трость. На полу — те самые плетёные половики, которые он помнил, с вытертым узором. Он прошёл дальше. Гостиная встретила его камином. Тем самым. Кирпичным, с чугунной решёткой, которую он помнил. На каминной полке стояли фотографии. Тео не стал смотреть на них сразу — не смог. Вместо этого оглядел комнату: кресло-качалка. Книжный шкаф у стены, набитый старыми томами. На журнальном столике — чайник, две чашки, сахарница. Кухня. Маленькая, уютная, с плитой, на которой стояла кастрюля. С тем самым столом у окна. С теми же занавесками в цветочек. С тем самым видом на улицу, где когда-то бегали чужие дети. Тео стоял посреди кухни и не дышал. Всё было на своих местах. Всё было точно таким, как он помнил. Кроме одного. Дом был пуст. Ни полупрозрачной фигуры у камина. Ни голоса. Ни движения. Ничего. Тео смотрел на пустое кресло, на замершее вязание, на чайник, из которого никто не налил чай, и чувствовал, как в груди что-то схлопывается.

***

Дом Маргарет Рэйкен. Вечер. Они сидели на полу перед камином. Тео подкидывал дрова в третий раз — методично, механически, — и молчал. Огонь разгорался, пожирая сухую кору, и в комнате становилось теплее. Или это просто казалось. Тепло в этом доме было странным, как будто стены хранили его все эти годы и теперь медленно, нехотя отдавали обратно. Или, может, Тео просто убеждал себя в этом, чтобы не думать о том, чего здесь не было. Он не знал, что сказать. Не знал, что чувствовать. Не знал, как вообще полагается вести себя в такой ситуации. В любой другой день — в любом другом месте — он бы уже давно исчез. Сел бы в пикап, рванул подальше, оставив позади и этот дом, и этот город, и этого невыносимого бету с его дурацкой рогаткой. Подальше ото всех. Подальше от голубых глаз, которые он видел даже боковым зрением — яркие, тревожные, следящие за каждым его движением. Лиам сидел почти неподвижно. Его колени были подтянуты к груди, руки обхватывали их, а подбородок лежал на скрещённых запястьях. Иногда он оглядывал помещение — камин, кресло с вязанием, фотографии на полке, книжный шкаф, — и в его взгляде читалось нечто похожее на благоговейный трепет. Как будто он оказался в музее и боялся что-нибудь задеть. — Тео, — начал Лиам осторожно. — То, что её здесь нет... это ничего не значит. Он не ответил. — Я серьёзно. Мы не знаем, как работает этот город. Твоя бабушка могла быть где-то ещё, когда пришли Всадники. Может, она была в церкви. Может, у соседей. Может, она была на улице, и её застали там, и теперь она — одна из тех призраков, которые бродят. Тео молчал. Смотрел на огонь. Он и так знал, что бабушки здесь нет. Знал ещё до того, как переступил порог. Дело было не в её отсутствии. Дело в том, что внутри него сейчас одновременно существовали двое: взрослый Тео, который видел мир без иллюзий, и тот маленький мальчик, который когда-то сидел за этим столом и верил, что Санта Клаус существует, просто ему нет дела до Тео. Этот мальчик сейчас кричал внутри, требовал, чтобы бабушка оказалась здесь. И его крик заглушал всё — не позволял дышать, не позволял мыслить, не позволял просто взять и уйти, как сделал бы любой разумный человек. Тео уже возненавидел это чувство. Ненавидел эту раздвоенность. Ненавидел то, что не мог её контролировать. — Мы можем поискать её, — продолжил Лиам, и его голос стал громче, настойчивее, как будто он пытался докричаться до кого-то, кто ушёл слишком далеко. — Мы можем обойти весь город. Тео встал. Одним плавным, бесшумным движением он поднялся с пола и пошёл к столу. К тому самому столу у окна. К тому самому стулу, на котором он сидел пятнадцать лет назад. Сел. Положил локти на столешницу. Достал из кармана компас и начал просто крутить его. Медленно. Лениво. Стрелка танцевала, указывая то на окно, то на камин, то на Лиама, а Тео смотрел на неё и не видел. Его лицо было спокойным. Абсолютно. Так спокойно, как бывает только в те моменты, когда внутри всё рушится, а снаружи — ни трещинки. Крутил компас. Стрелка дрожала. Лиам тихо встал. Тео поднял глаза. И увидел. Лиам смотрел на него не со злостью — с осторожностью. Так, будто он был раненым зверем, который может броситься в любой момент. Лиам не знал, чего ожидать. Тео замер. Компас в руке перестал крутиться. Он вздохнул — медленно, тяжело, — и перевёл взгляд в окно. — Слушай, — снова начал Лиам, и теперь шагнул ближе. — Послушай. Я понимаю, что ты чувствуешь... — Ты не понимаешь, — оборвал его Тео, не поворачивая головы. — Хорошо, — Лиам не отступил. — Не понимаю. Но я знаю, что мы видели на улицах. Там сотни призраков, Тео. Сотни. Может, твоя бабушка тоже там. Может, она ждёт не здесь, а где-то ещё. Рэйкен смотрел на стрелку компаса. Она замерла, указывая куда-то на север — на шахты, наверное. Или на Сердце. Или просто так. — В этом есть суть, — сказал он тихо. — В чём? — Лиам нахмурился. — В том, что её здесь нет. — Тео наконец поднял глаза и посмотрел на Лиама. — Не бегай вокруг меня, как испуганная овчарка, Данбар. Всё в порядке. Я не рассыплюсь. — Я не... — Ты. Ты смотришь на меня так, будто я сейчас разрыдаюсь или разнесу этот дом. Ни того, ни другого не будет. Я в порядке. Я не создан для... — он осёкся, подбирая слово. — Для соплей. Для драм. Для того, чтобы сидеть на полу и изливать душу. И говоря это, Тео вдруг понял, что почти не врёт. Почти. Он не был в порядке. Но он действительно не был создан для «соплей». Он не врал. И это делало его ещё большей гадостью, чем если бы он соврал. Лиам смотрел на него. Его губы чуть подрагивали — он кусал их, то ли от волнения, то ли пытаясь сдержать что-то ужасно злое. Скорее всего, и то и другое одновременно. Тео привычно ухмыльнулся. — Что, Данбар? Скажешь, что я бесчувственный ублюдок? Что мне плевать на всех, включая собственную бабушку? Что я не умею чувствовать ничего, кроме собственного превосходства? Давай, я разрешаю. Но Лиам не обозлился. Не засмеялся. Не огрызнулся в ответ. Он просто стоял и смотрел на Тео — теми самыми голубыми глазами, которые сейчас были полны чего-то такого, от чего у него перехватило дыхание. Грусть. Такая же грусть, как у бабушки тогда, за этим же столом. Печальная, неподдельная, глубокая, как шахтные колодцы. Лиам смотрел на него и знал. Знал, что ему плохо. Знал, что за ухмылкой — пустота. Знал, что «я в порядке» — это то же самое, что «мы довольны». И он не стал спорить. Не стал обличать. Просто стоял и смотрел. И от этого взгляда Тео почувствовал себя голым. Не просто без одежды — без кожи. Он не заметил, когда проиграл. Он ведь собирался играть. Контролировать. Проверять, насколько далеко можно зайти. А теперь сидел здесь, обезоруженный, и не мог даже вспомнить момент капитуляции. Может, на вышке. Может, в бане. Может, на пороге этого дома. Или в тот момент, когда Лиам, захлёбываясь истерикой, доказывал, что ему не нравятся парни. Тогда Тео почему-то захотелось, чтобы это было правдой. И он проиграл. Сейчас Лиам смотрел на него так, будто видел всё: каждое предательство, каждую смерть, каждую каплю грязи, которую Тео старательно прятал. И не отворачивался. Лиам мог бы убить его. Поднести нож к горлу. Прочитать приговор. И Тео позволил бы. Потому что в этом мире был только один человек, чьё право судить Рэйкен признавал. И этот человек сейчас смотрел на него в упор голубыми глазами, в которых не было ненависти. Тео хотел бы, чтобы Лиам его убил.