Во власти Аляски

Тенебриз. Улица у дома Маргарет Рэйкен. Тео вглядывался в карту. Архив находился на другом конце города — если судить по масштабу, минут двадцать пешком. Можно было пройти через центр, мимо площади, мимо церкви, и упереться в небольшое здание ратуши у склона. Можно было обойти по окраине — дольше, но спокойнее: меньше жителей, меньше улиц, меньше шансов вляпаться в очередную проверку правдой. Он поднял взгляд от карты и замер. У обочины, через два дома от бабушкиного крыльца, стояла машина. Додж Дарт. Оранжевый. Семидесятые. Кузов — вытянутый, чуть угловатый, с той характерной мускулистой линией, которая шла от переднего крыла до заднего фонаря. Краска выцвела, но не облупилась. Хромированные бамперы тускло блестели в дневном свете, колёсные диски — стальные, без колпаков. Виниловые сиденья, тонкий руль с хромированным клаксоном, приборная панель — всё выглядело более чем хорошо. Он ухмыльнулся. Лиам шёл сзади и пинал камни. Тео уже не огрызался на это — только слушал, как мелкие щебёнки прыгают по земле. В этом было что-то ритмичное, почти медитативное. Возможно, Данбар выгонял из себя внутренних бесов таким образом — чтобы не срываться на нём. Если так, то он был за. Камни — это приемлемо. Камни — это бюджетно. — Лиам, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Что? — голос беты прозвучал настороженно. Правильно. Когда Тео Рэйкен звал его по имени — без «Данбар», без насмешки, — это обычно означало, что сейчас случится что-то, к чему он не готов. Тео развернулся к нему лицом. Не спеша стянул через голову кофту, завязал рукава на поясе. Лиам замер, наблюдая за ним. Тогда Тео взялся за край футболки и снял и её. Лиам смотрел на его торс, на то, как утренний свет ложится на ключицы, — и не двигался. Потом перевёл взгляд на ухмылку Тео и тихо спросил: — Какого хрена ты делаешь?.. Тео не ответил. Он аккуратно обмотал футболку вокруг правой руки. — Не отставай. И, даже не взглянув на реакцию, повернулся к машине. Быстро пробежался взглядом: бак, судя по положению стрелки на торпедо, — полный. Двигатель, конечно, холодный, но это не проблема. Время здесь не шло, но техника работала — они видели это на примере света фонарей, фургончика. Тео размахнулся и коротким, точным ударом высадил стекло водительской двери. Осколки посыпались на сиденье и на землю — звонкие, сверкающие, как слюда. В застывшей тишине города этот звук прозвучал как выстрел. — Ты!.. — Лиам вздрогнул. — Ты что делаешь?! Это же... это, наверное, чья-то машина! Тут призраки, между прочим! — И что они мне сделают? Посмотрят? — Тео смел осколки с сиденья, стряхнул футболку, и снова надел её. Открыл дверь и сел на водительское. — У них нет физических тел, Данбар. А у этой машины есть. — Ты не можешь просто угнать машину! — Я механик. Это не угон, это профессиональная необходимость. — Тео наклонился под руль, открыл панель и вытащил провода зажигания. Додж семидесятого года — машина простая, как молоток. — Ты едешь или будешь стоять и возмущаться? — Ты... — Лиам осёкся. — Здесь нет пробок. И гаишников. И вообще никого, кроме призраков, которые не умеют выписывать штрафы. Садись. Лиам издал какой-то нечленораздельный звук — нечто среднее между рычанием и проклятием, — но обошёл машину и сел на пассажирское сиденье, предварительно смахнув осколки. Его лицо выражало всё сразу: неодобрение, смирение, раздражение и что-то ещё, что он тщательно прятал. — Если нас сейчас окружат призраки, я скажу, что это твоя идея, — буркнул он. Тео, копаясь с проводами, усмехнулся. — Обязательно скажи. Они оценят. Он сомкнул провода. Мотор кашлянул — раз, другой — и ожил. Рёв двигателя разорвал тишину Тенебриза, как сирена. Звук был низким, рокочущим — совсем не таким, как у современных машин. — Мы слишком громкие! — прокричал Лиам, перекрывая рёв мотора. — Нас слышит весь город! — Пусть слышат! — Тео ухмыльнулся, выжимая сцепление. — Мы — самое живое, что здесь есть. Пусть знают. Он бросил карту Лиаму на колени. Посмотрел на него и, вдохновлённо усмехнувшись, добавил: — Мы должны были это сделать ещё вчера. Машина тронулась с места — плавно, мягко, как будто стояла не десятилетие, а пару минут. Подвеска отработала первый ухаб, мотор заурчал ровнее, пыль с дороги поднялась лёгким облаком и осела позади. Лиам развернул карту, держа её обеими руками, и уставился в неё, щурясь от света. Он водил пальцем по улицам, что-то шептал себе под нос — кажется, пытался найти самый короткий маршрут. Тео покосился на него, не сдержал ухмылки и устремил взгляд на дорогу. Главная улица была пуста, если не считать пары зелёных призраков у витрины, которые даже не обернулись. Он признал это ещё на вышке, глядя на огни Тенебриза. Несмотря на холод, призраков, страх, что дом пуст, — ему здесь нравилось. До странности, до неправильности, до той грани, на которой трудно признаваться даже себе. Здесь, среди опасностей, он чувствовал себя спокойнее, чем в квартире Кендры, чем в автосервисе, чем где бы то ни было за последние годы. И дело было не в городе. Это ощущение просыпалось всякий раз, когда Лиам злился. Когда смеялся. Когда смотрел на него этими голубыми — невозможными, выворачивающими внутренности — глазами, которые требовали правды. Настоящей, опасной правды. И самым паршивым было то, что ему хотелось её дать. Не из слабости — из любопытства. Посмотреть, как Лиам захлебнётся — и выплывет ли. Тео знал этот тип привязанности. Сначала ты просто замечаешь человека. Потом замечаешь, что замечаешь его слишком часто. Потом ловишь себя на ухмылке не потому, что это часть плана, а потому что он снова сморщил нос или бросил камень в сугроб. А потом становится поздно. Ты уже вцепился в него и не можешь разжать челюсти — это уже часть тебя. Часть перекроенной сущности, которая всегда выбирает кого-то одного. И горе тому, кого она выберет. С Лиамом он давно перестал контролировать этот процесс. Его завораживало другое: то, как Данбар, несмотря на всё, продолжал смотреть. Злился, обижался, бросался в драку — а в следующую секунду спрашивал разрешения прикоснуться к шраму. Как будто имел на это чёткое право. Как будто был единственным, кто осмелился. И Тео, который никогда никому не позволял этой малости, вдруг обнаружил, что ждёт. Ждёт, когда Лиам снова подойдёт слишком близко. Когда снова спросит. Когда снова посмотрит так, будто видит не химеру, не инструмент — а что-то, что ему интересно. Это раздражало. И одновременно — странно, почти болезненно — заводило. Как если бы кто-то коснулся оголённого нерва и не отдёрнул руку, а продолжил давить, пробуя на прочность. Тео неосознанно стал вести себя с Лиамом так, как вёл с теми, кого хотел запутать. Утром он приготовил ему ужасный завтрак — и сделал это так, будто это был самый естественный подарок на день рождения. А уже через час, сказал, что не создан для заботы. «Не отставай», — сказал он, раздеваясь перед машиной, а потом выбил стекло и сел за руль, даже не обернувшись. Шаг вперёд — два назад. Каждый раз — качнуть так, чтобы Лиам потерял равновесие. И каждый раз — поймать, не дать упасть. Он вспомнил Бейкон-Хиллз. Лифт. «Я не собираюсь умирать за тебя», — сказал он тогда Лиаму. А потом сам вызвался стать приманкой для Призрачных Всадников. Тогда он объяснил это себе тактикой, расчётом, необходимостью. Но сейчас, в этой застывшей тишине Тенебриза, где нечем было занять голову, кроме собственных мыслей, он понимал: это не было тактикой. Это было в нём уже тогда. Шаг вперёд — два назад. Он играл в это с десятками людей и ни разу не проигрывал. Но сейчас, сжимая руль старого доджа, он не был уверен, что это игра. Слишком похоже на то, что он проиграет. Заведомо. Потому что знал: это всё временно. Лиам воссоединится со стаей, сотрёт Тенебриз из памяти — или сделает вид, что стёр. Всё, что было в Бейкон-Хиллз, уже забылось. Забудется и это. А Тео оставалось только одно — не успеть к тому моменту вонзить клыки слишком глубоко. Не врасти в него так, чтобы потом не вырвать без крови. Поначалу он вообще не придал этому значения. Ну, задержал взгляд на секунду дольше, чем нужно. Ну, отметил краем сознания, что у Лиама, оказывается, есть привычка кусать губу, когда он нервничает. Бывает. Мир полон идиотских привычек, и то, что он заметил одну лишнюю, ровным счётом ничего не значило. Так он говорил себе в первый день. И во второй. И в третий. А потом наступил момент, когда самообман перестал работать. Как будто в салоне запахло гарью, а мотор уже дымится. Можно открывать окна — дым не исчезнет. Он заполнит лёгкие, пока ты не поймёшь, что дышишь им. С остальными всё было просто. С Кендрой — сделка. Со стаей — вооружённый нейтралитет. Он носил эти роли как старую одежду: привычно, удобно, без сюрпризов. С Лиамом всё пошло иначе. Не потому что Лиам был особенным — просто он был единственным, кто не принимал его роли за чистую монету. И в какой-то момент Тео перестал реагировать на него из привычного арсенала. Вместо холодного сарказма начал выдавать что-то более острое, более личное, более голодное. Он не выбирал эту роль. Она сама выбрала его. Потому что с Лиамом он не просто дёргал за ниточки. Он ждал ответа. Ждал реакции — не чтобы просчитать следующий ход, а потому что сама реакция была притягательной. Его бесило, когда Лиам отводил взгляд. Хотелось схватить его за подбородок, повернуть к себе — просто чтобы увидеть эти глаза. Просто чтобы убедиться, что они всё ещё смотрят. Он хотел вызывать у Данбара любые эмоции — гнев, смех, неловкость, растерянность, его дурацкую заботу. Хотел переходить границы — одну за другой. А потом посмотреть, что останется от них обоих. Это не было романтикой. То, что он чувствовал, было ближе к одержимости. К тёмному, собственническому инстинкту хищника — с той лишь разницей, что Лиам не был добычей. Он был вызовом. Бесконечно раздражающим вызовом. И Тео, который всю жизнь принимал вызовы, не мог остановиться. Он взглянул в зеркало заднего вида. Там отражалась пустая улица, край леса. И Лиам, склонившийся над картой — сосредоточенный, кусающий губу, не подозревающий о том, что всего в паре футов от него сидит человек, который только что мысленно разложил его на атомы и собрал обратно. Дело было в Лиаме. Всегда в Лиаме. Это пугало ровно настолько, чтобы чувствовать себя живым. И нравилось — до жжения под рёбрами. — Налево, — сказал Лиам, отрываясь от карты. — Через два перекрёстка. Тео улыбнулся. — Сам знаю. — Тогда зачем ты дал мне карту?! — Чтобы ты чувствовал себя полезным.

***

Ратуша Тенебриза. Архив. Здание оказалось двухэтажным. Никаких украшений, никакой архитектурной претензии — только функциональность, граничащая с угрюмостью. Крыльцо в три ступени, тяжёлая дубовая дверь с коваными петлями и табличка: «Посетителям — по записи». Тео хмыкнул, прочитав это. — Думаю, запись нам не понадобится, — сказал он, заглушив мотор. — Ты уже выбил одно стекло сегодня, — Лиам отстегнул ремень, подхватил рюкзак. — Может, обойдёмся без второго? — Сейчас посмотрим. Они вышли из машины. Лиам захлопнул дверцу, и звук эхом прокатился по пустой улице. Тео огляделся. Только тени, только туман, только застывшие фонари. Двинулся к двери, толкнул её — она поддалась с низким, протяжным скрипом. Внутри было темно. Свет проникал сквозь высокие окна под потолком, но пыль, висевшая в воздухе, делала его рассеянным и невесомым. Архив представлял собой одно большое помещение, разделённое стеллажами на узкие проходы. Коробки, папки, книги и какие-то металлические ящики. — Тут целая куча всего, — тихо сказал Лиам, озираясь. — С чего начинать? — С систематизации. — Тео прошёл вглубь, ведя пальцем по корешкам на ближайшем стеллаже. — Архивы не сваливают в кучу. Здесь должен быть каталог. Или журнал учёта. Или... Взгляд упал на массивный письменный стол в углу — дубовый, с зелёной лампой и кожаной папкой. Над столом висела пробковая доска с приколотыми к ней записками. А рядом — стальной шкаф с ящиками. Закрытый. — Или вот это, — закончил он, направляясь к столу. Лиам двинулся к другому стеллажу. Он читал надписи вслух — вполголоса, как будто боялся разбудить кого-то: — «Налоговые ведомости, 1967–1974». «Протоколы городского совета, 1980–1985». «Перепись населения, 2000». — Он обернулся к Тео. — Сплошная бюрократия. — Бюрократия — это прекрасно, — отозвался Рэйкен, подойдя к стальному шкафу. — Бюрократы записывают всё. Даже то, что не должны. Он дёрнул ручку ящика. Заперто. Второй — заперто. Третий — заперто. Вздохнул. В идеале здесь нужна была отмычка. В реальности — то, что было под рукой. — Данбар. — Что? — Дай рогатку. — Зачем? Лиам уставился на него с выражением крайнего скепсиса, но рогатку из-за пояса вытащил и протянул. Тео взял её, примерился и резким движением ударил металлической скобой по замку. Раз. Другой. На третий замок поддался, и ящик открылся. — Если мы выживем и спасём этих призраков, — с досадой пробормотал Лиам, — они нас запомнят как вандалов с рогаткой. — Тогда скажем, что это была археологическая необходимость, — не оборачиваясь, ответил Тео. — У нас есть отмазка: мы искали артефакт. Лиам закатил глаза, но спорить не стал. Тео тем временем уже рылся в ящике. Папки — он вытаскивал их одну за другой, быстро пролистывал и откладывал в сторону. Протоколы заседаний. Сметы на ремонт дорог. Ничего нужного. Ещё папки — то же самое. Он перешёл ко второму ящику, который поддался легче, и там, наконец, обнаружил то, что могло пригодиться: журнал с пометкой «СОВЕТ. ЗАКРЫТЫЕ ЗАСЕДАНИЯ». Затем — «ГЕОЛОГИЧЕСКИЕ ИЗЫСКАНИЯ. ТОННЕЛИ И ШАХТЫ». И наконец, в самом низу, под грудой пожелтевших бумаг, — тонкая книга в мягком переплёте. Книга смотрителя архива. На обложке — выцветшие чернила: «Журнал учёта посетителей и происшествий». Тео раскрыл её. И в следующую секунду забыл, как дышать. Почерк. Тот самый, знакомый до дрожи — аккуратный, старомодный, с наклоном вправо и чёткими заглавными буквами. Почерк Маргарет Рэйкен. Она была одной из смотрителей — может, не единственной, но точно последней. Среди сухих записей о приходе геологов, проверках шахт и инвентаризации попадались её личные пометки на полях: «01.12.1999 — Приходил Э. Винтер, спрашивал о кристалле. Я сказала, что ничего не знаю. Он не поверил». И ещё одна, уже ближе к концу: «05.11.2003 — Винтер снова здесь. Говорит, что уничтожит Сердце. На случай повторного вторжения оставляю приметы: высокий, тёмные волосы, сорока-пятидесяти лет». — Это её рука, — сказал Тео. Голос прозвучал глухо. — Она работала здесь. Была смотрителем. Лиам тут же подошёл ближе. Остановился у Рэйкена за плечом, заглядывая в книгу. Тео чувствовал его дыхание — оно было тёплым и чуть учащённым. — Что там написано? — спросил Лиам. — Я ещё не... Он не договорил. Потому что в этот момент Данбар резко выпрямился и повернул голову к окну. — Тео. — Что? — Там кто-то есть. Рэйкен поднял глаза. За высоким, запылённым окном, выходящим на боковую улицу, стояла фигура. Это был мужчина — высокий, в тёмном пальто, с непокрытой головой, и черты его лица, хотя и подёрнутые туманной дымкой, были слишком резкими, слишком чёткими для обычного призрака. Он стоял совершенно неподвижно и смотрел. Прямо на них. И в его глазах — или там, где должны были быть глаза, — мерцал красноватый огонёк. Тео отложил журнал. Медленно шагнул вперёд и заслонил Данбара плечом. — Он не двигается, — прошептал Лиам, не отрывая взгляда. — Это призрак? Тео, не отрывая глаз от окна, нащупал на столе журнал и, даже не взглянув, сунул его в руки Лиаму. — …Это охотник, — тихо сказал Рэйкен. — Элиас Винтер. Он приходил дважды — хотел уничтожить Сердце. Фигура за окном не шевелилась. Она просто смотрела. — Он не зациклен, — прошептал Лиам. — Почему он не зациклен? — Может, потому что он, — Тео шагнул назад, не отрывая взгляда от фигуры, — не житель. Он пришёл в город, чтобы уничтожить Сердце, когда Всадники уже начали вторжение. Я не знаю, Данбар. Фигура за окном пошевелилась. Всего на дюйм — лёгкий наклон головы, как будто Элиас Винтер только сейчас разглядел их как следует. А затем он шагнул вперёд — один короткий, точный шаг, — и растворился в тумане. — Он шёл, — выдохнул Лиам. — Он двигался не как они. Он, нахрен, шёл. — Значит, может. Лиам дёрнул журналом, который всё ещё сжимал в руке: — Скотт говорил, что этот охотник не угроза. Может, он просто одичал. И куда он исчез? — Не знаю. Но нам нужно уходить. Сейчас. — Тео схватил всё, что лежало на столе, и буквально запихнул в рюкзак Лиама. … Они двинулись к выходу. Тео шёл первым, и он знал, что со стороны это выглядит как привычная манера — он всегда шёл первым. Но сейчас делал это по другой причине. Он закрывал Лиама. Инстинкт. Хищный, тёмный, нерациональный инстинкт, который не имел ничего общего с тактикой. И он его бесил. Бесил, потому что это было лишнее. Потому что Данбар был оборотнем и мог постоять за себя. Тео огляделся — никого. Только тени от фонарей, только туман, только далёкий, едва слышный гул из-под земли. — Ты что-нибудь понял? — спросил Лиам, когда они подошли к машине. Его голос был напряжённым, но не испуганным. — Почему он так выглядит? Почему он не зациклен? — Я понял, что он — угроза. Этого достаточно. — Но... — Лиам, — Тео обернулся, и что-то в его голосе заставило бету замолчать. — Я не знаю, почему он такой. Я знаю только, что он был в городе, когда всё случилось. Что он хотел уничтожить Сердце. И что он умер здесь — не как житель, а как враг. Может, Сердце не стёрло его до конца. Может, его ненависть была сильнее. Мне плевать. Главное — он нас видел. — И что нам делать? Тео сощурился, глядя на Лиама. — Если ты предложишь выйти с ним на связь, я постелю тебе красную дорожку. А сам буду наблюдать. Если бы Винтер был способен на коммуникацию, он дал бы знать. — Рэйкен выдержал паузу. — Что нам делать? Найти Сердце раньше, чем он найдёт нас. Лиам стиснул челюсти. — Вообще-то, раньше мы даже пытались поговорить со Всадниками. И у нас даже что-то получилось узнать. Тео фыркнул. — Ты забыл упомянуть одну деталь, Данбар. Когда Дуглас подставил меня перед всеми. И при мне же полакомился одним из этих Всадников. Лиам резко выдохнул. — Это ничего не меняет. Тео помолчал. Потом спросил: — Ты видел магазин напольных покрытий на главной улице? — Нет, — тихо ответил Лиам. — С какого хрена ты прыгаешь с темы на тему? — Вообще-то я просто вернулся к тому моменту, когда ты героически будешь ступать по этому красному ковру навстречу мучительной смерти. … — Я бы и не пошёл, — раздражённо бросил Лиам, поправляя лямку рюкзака, и, не дожидаясь ответа, залез в машину. Тео проводил его взглядом — долгим, непроницаемым, — и пошёл следом. Лиам захлопнул дверцу, положил рюкзак с бумагами на колени и, прежде чем Тео успел завести мотор, вытащил книгу смотрителя. — Я поищу, — сказал он. — Может, твоя бабушка написала, где Сердце. — Или как с ним справиться, — добавил Тео. — Винтер знал о кристалле. И она знала о нём. Должна быть связь. Рэйкен завёл мотор — на этот раз быстрее, жёстче, без театральных пауз. Двигатель взревел и затих до ровного урчания. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Улица была пуста. Но ощущение чужого взгляда никуда не делось.

***

Дом Маргарет Рэйкен. Гостиная. Вечер. Тео сидел в кресле. Камин согревал пространство, добавляя к нему оранжевый, живой отблеск, от которого тени на стенах казались мягче. Он вчитывался в очередные строки. Уже две папки позади. «Протоколы городского совета» — сухие, как пыль, строчки о бюджете и закупках. «Геологические изыскания» — карты тоннелей, которые обрывались на середине, будто кто-то торопился и не дописал. Ничего нужного. Ни про Сердце. Ни про Маргарет Рэйкен. За окном уже давно стемнело. Фонари на улице горели ровным, немигающим огнём, но их свет был скорее декоративным — они ничего не освещали, только обозначали присутствие. Тео слушал тишину. Вернее, пытался. Потому что с дальнего конца комнаты, оттуда, где стоял диван, на котором сегодня ночью спал Данбар, доносились какие-то потуги. Сдавленное бормотание, шорох, тихий звон чего-то металлического. Тео не сразу поднял глаза — сначала дочитал абзац про третий горизонт шахты, в котором «обнаружены аномалии магнитного поля», — и только потом оторвался от бумаг. Диван они сдвинули вместе, ещё днём. К нему придвинули стол — тяжёлый, дубовый, — и до этого момента именно там Лиам проверял остальную часть документации, которую они нашли в архиве. Теперь стол был захламлён до состояния, которое даже Тео, с его снисходительным отношением к чужому бардаку, назвал бы «катастрофой местного значения». Папки лежали внахлёст, листы торчали в разные стороны, кружка с чаем, давно остывшим, ютилась на краю, рискуя упасть при любом неловком движении. Самого Лиама за столом уже не было. Тео скользнул взглядом по комнате и нашёл его у той самой картины с наглым котом — котом, который смотрел на мир с выражением крайнего превосходства и, кажется, знал что-то, чего не знали они. Рэйкен сразу узнал этого кота. Он не помнил, кто нарисовал портрет, но эту наглую морду, которую он ещё ребёнком тайком подкармливал из-под стола, будто и сейчас выпрашивала что-то. Да. Взгляд рыжего нахала на холсте почти не изменился — разве что стал ещё требовательнее. Лиам стоял к Тео спиной и копошился с чем-то на полке. Его плечи были чуть приподняты, голова наклонена, и было что-то до странности трогательное в том, как он возился — сосредоточенно, почти по-детски, — пытаясь заставить непонятный предмет работать. Тео чуть склонил голову, чтобы заметить, что там, за Лиамом. И заметил. Старый проигрыватель. Рэйкен знал, что он там стоял — видел раньше, когда обходил дом: деревянный корпус, потёртый лак, маленькая ручка регулировки громкости и стопка виниловых пластинок рядом. Тео не торопился помогать. Он сидел в своём кресле и наблюдал — сквозь полуопущенные ресницы, как хищник, который притворяется спящим. Лиам нажал на что-то. Потом ещё на что-то. Потом издал тихий, но чрезвычайно выразительный звук, который, вероятно, должен был означать «да что ж ты такое». А потом копошение прекратилось. Иголка мягко опустилась на пластинку. Раздался лёгкий шорох — тот самый, предшествующий музыке, — и комната наполнилась мелодией. Тео замер. Это был старый джаз. Медленный, тягучий, с хрипловатым женским вокалом и приглушённым саксофоном на заднем плане. Мелодия плыла по комнате, смешиваясь с треском камина, и в этом сочетании — живого огня и давно умершей певицы, — было что-то щемящее, почти невыносимое. Как будто дом наконец заговорил. Как будто он узнал их и решил подарить голос. Данбар обернулся. Тео тут же опустил взгляд на документы в руках — быстрее, чем собирался, — и сделал вид, что читает. Он услышал, как Лиам прошёл обратно к столу, как сел на диван и подтянул к себе очередную папку. Снова зашелестели бумажки. Снова тишина. Но теперь наполненная музыкой и треском дров. И дыханием Лиама в нескольких футах от него. Это было лучше. Невыразимо лучше. Тео поднял взгляд. Документы в его руках перестали существовать. Он облокотился на спинку кресла. И смотрел. Лиам сидел за столом, склонившись над бумагами. Одна рука держала лист, другая лежала на столе, и указательный палец почти незаметно, в такт мелодии, постукивал по краю. Тук-тук. Пауза. Тук-тук. Его вид был усталым. Слишком усталым для вечно злого Данбара, для беты, который всегда был готов взорваться, всегда был на взводе. Тео отвёл взгляд. Посмотрел в окно. Звёзды уже были яркими. Они висели над городом, как осколки разбитого стекла, и Рэйкен на секунду представил, что где-то там, за лесом, за снегами, за всем этим безумием, есть нормальный мир. Мир, в котором Лиам Данбар не сидит напротив него при камине, а где-то в Бейконе, в своей старой комнате, пинает мяч на заднем дворе или спорит с Мейсоном из-за домашнего задания. И от этой мысли стало странно. Не грустно — скорее, холодно. Потому что тот мир казался теперь ненастоящим, а этот — с камином, и музыкой, и Лиамом в нескольких футах — был реальнее всего, что было до. Тео вздохнул. Поднялся. Прошёл к кухонным шкафчикам, открыл нужный — третий слева, тот, где бабушка хранила свои запасы, — и достал бутылку. Выдержанный коньяк. Или что это было. Жидкость плескалась в бутылке без этикетки, тёмная, густая, с запахом, который он учуял ещё до того, как открыл пробку. Сколько лет оно стояло? Десятилетия? Время здесь не шло, так что, может, и больше. Тео никогда не был сентиментален, но пить коньяк, который, возможно, когда-то держала в руках его бабушка, было... красиво. Он открыл свой рюкзак и достал аконит. Маленький, плотно завёрнутый в тряпицу пучок, который естественно относился к самому необходимому. Тео всегда возил его с собой. Не потому что ждал нападения оборотней — скорее, по привычке. Привычка, впрочем, оказалась полезной. Он раскрошил несколько листьев в пальцах и добавил в оба стакана. В один — чуть больше. В другой — меньше. Затем обернулся. Лиам по-прежнему сидел за столом и ничего не замечал. Или делал вид. Тео уже сомневался, что мог что-то предполагать, говоря о Лиаме. Слишком часто его предположения оказывались неверными, слишком часто этот невозможный Лиам делал ровно обратное тому, что ожидалось. Рэйкен перестал прогнозировать. Он просто действовал. Подошёл к столу. Одной рукой смёл все бумаги на край — не резко, но достаточно решительно, чтобы Лиам вздрогнул и поднял голову. Листы зашуршали, съезжая в неровную кучу. Тео поставил стаканы в центр. Затем вернулся к камину, подхватил своё кресло и, не напрягаясь, перенес его через комнату. Поставил напротив дивана. Сел. Лиам уставился на него с выражением крайнего недоумения. — Что ты делаешь? — спросил он, переводя взгляд со стаканов на Тео и обратно. — И что это налито? Если это та же гадость, что ты нашёл на чердаке, то я пас. — Коньяк, — ответил Тео, беря свой стакан. — Или бренди. Или виски. Без этикетки. Лиам взял стакан, поднёс к носу, понюхал — и тут же скривился, сморщив нос так, что Рэйкену пришлось приложить усилие, чтобы не ухмыльнуться. — Пахнет как... не знаю. Как старый шкаф. — Это и есть старый шкаф. В жидкой форме. Пей. — Мы вообще-то не можем напиться, — Лиам поставил стакан обратно на стол, но не отодвинул. — Мы оборотни. Ну, по крайней мере, я. Не знаю, что там с химерами. — Аконит. — Тео отпил глоток. Коньяк — или что бы это ни было — обжёг горло и растёкся теплом в груди. — Ты добавил аконит? — Лиам уставился на него так, будто Тео только что признался в попытке отравления. — Ты возишь с собой аконит? — А ты не возишь? — Нет! Это... это странно. Ты химера. Зачем тебе аконит? — Для таких случаев. — Тео пожал плечами. — И на случай, если встречу оборотня, который меня достанет. У меня их целый список. Ты, кстати, на первом месте. — Очень смешно. — Лиам снова взял стакан, на этот раз с большей решимостью. — И сколько ты туда добавил? — Недостаточно, чтобы ты умер. Рассчитывай пропорцию: маленький бета против маленькой дозы. — Я — маленький?! — возмутился Лиам, но в его голосе не было настоящей злости. Усталость брала своё. — Средний. Но аконит об этом не знает. — Тео поднял стакан. — У тебя всё ещё день рождения, Данбар. За тебя. Лиам уставился на жидкость. — Только не говори, что теперь мы будем праздновать каждый год, — сказал он, поднимая стакан. — Только если ты не подаришь мне что-то такое же бесполезное, как рогатка. Лиам фыркнул. И, не дожидаясь тоста, сделал глоток. Быстрый. Непривычный. Закашлялся, стукнул себя по груди, и его глаза на секунду расширились — то ли от крепости, то ли от неожиданности. — Ну и дрянь, — выдохнул он. — А ты ждал какао? — Тео сделал ещё глоток — медленно, смакуя. — Это коньяк, которому полвека. Он не для удовольствия. Он для момента. Лиам посмотрел на камин, на огонь. Затем тихо спросил: — Для какого момента? — Для этого. Лиам провёл рукой по волосам, выдохнул и снова посмотрел на него. Тео не стал ничего объяснять — просто наблюдал, как тот, всё ещё морщась, делает второй глоток. Меньше. Осторожнее. И как после этого его плечи едва заметно опускаются. Лиам отставил стакан. — Я нашёл кое-что в бумагах, — начал он, подтягивая к себе один из листов. — Там про церковь... — Обсудим утром. Лиам осёкся, поднял глаза. Его брови чуть сошлись к переносице — он явно не ожидал, что Тео прервёт его. — Но там важное... — Важное подождёт до утра. Лиам замешкался. Опустил бумаги на стол, провёл пальцем по краю стакана. Тео видел, как он пытается избежать прямого взгляда — смотрит в окно, на камин, на свои руки, куда угодно, кроме лица. Это нервировало. Совсем немного, но ощутимо. — Ты смотришь на меня, как на допросе, — сказал Лиам наконец. — Я смотрю на тебя, как на человека, который забыл, что такое отдых. — Отдых в компании с тобой? Звучит как оксюморон. — Оксюморон — это «умный Лиам». А отдых со мной — это просто отдых со мной. Расслабься. — Не могу, — сказал Лиам и, прежде чем Тео успел ответить, сделал ещё глоток. Уже четвёртый. Или пятый. — Я всё время думаю о стае. О Мейсоне. О том, где они. Как они. Живы ли вообще. Рэйкен молчал. Он давно понял: иногда лучший способ заставить Лиама говорить — не перебивать. В комнате вдруг отчётливо повисло ощущение печали — терпкое, влажное, будто исходящее от Данбара. Тео захотелось открыть окно, выпустить это из воздуха, но он удержался. — Они могли попасть под лавину, — продолжил Лиам, и его голос стал тише, глуше. — Или заблудиться. Или... я не знаю. Скотт бы справился. Он всегда справляется. Но вдруг в этот раз нет? Лиам поднёс стакан к губам и отпил. Пятый глоток. Или шестой. Тео не считал — он смотрел. Смотрел, как голубые глаза начинают слегка краснеть: не от алкоголя, а от того, что Лиам сдерживает слёзы. Это было почти незаметно — тонкая розовая кайма по краю век, легкая влажность у ресниц. Но Тео видел. Он подносил в этот момент стакан к губам. И застыл. То, что он видел сейчас. Лиам, сидящий напротив, с этим туманным, покрасневшим взглядом. И на фоне этой красноты — его глаза, голубые, как небо перед грозой, будто становились ярче. Щёки слегка румяные, тронутые теплом от камина и алкоголя. Взгляд, обращённый чуть влево — не на него, а куда-то в сторону, туда, где на стене висел старый портрет. И этот взгляд был таким незащищённым, таким открытым. Тео сглотнул. Медленно поставил стакан на стол. Он уже возненавидел себя в этот момент. Потому что ему — до скрежета зубов, до ломоты в челюсти — нравилось то, как сейчас выглядел Лиам. Это было чертовски красиво. Красиво той тёмной, нездоровой, запретной красотой, которую нельзя хотеть и невозможно не замечать. Лиам, с его вечной вспыльчивостью и упрямством, сейчас выглядел как... …как сломанная игрушка, которую хочется починить. Или добить. Или прижать к себе. Тео не был уверен, какое из этих желаний настоящее. Возможно, все сразу. — А ещё учёба, — продолжал Лиам, и его голос дрогнул. — Которая, кстати, существует. В отличие от этого города. У меня сессия в этом семестре. Я должен готовиться. А я сижу здесь. — Ты учишься? — спросил Тео. Голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. — Да. Ну, пытаюсь. Мейсон говорит, что я могу всё сдать, если возьму себя в руки. Но я не знаю, как их взять, если я всё время... — он запнулся, махнул рукой куда-то в сторону. — Всё время здесь. Или дома, но занят стаей. Или не занят, но тогда я просто пялюсь в потолок и думаю, что всё могло быть иначе. — Иначе как? — Не знаю. По-другому. Может, если бы я не сломал ключицу тому парню на тренировке. Или если бы не сорвался тогда на Скотта. Или если бы... — он запнулся. — Если бы я был нормальным. Тео облокотился на спинку стула. Сейчас, сидя прямо напротив, он умудрялся смотреть сверху вниз — не из-за физического превосходства, а из-за того, как Лиам сутулился, сжимая стакан обеими руками. Данбар ждал ответа. Ждал, что Тео скажет что-то — что угодно, — на эту его тихую, запоздалую исповедь. Рэйкен с трудом вспомнил, что же только что говорил Лиам. В голове шумело — не от коньяка, а от того, как близко сейчас был Данбар. От того, как падал свет. От того, как двигались его губы, когда он говорил «если бы я был нормальным». — Ты не нормальный, — сказал Тео. Вышло тихо. Слишком тихо. Интонация выдала его: низкая, гортанная, совсем не саркастичная. Он хотел сказать это себе — в мыслях, про себя. Но вышло всё наоборот. Лиам замер. Поднял глаза. Их взгляды встретились, и что-то в воздухе дрогнуло: не треск, не шорох, а то невидимое, что бывает перед грозой. Тео понял, что сказал это не так, как собирался. Он хотел пошутить, перевести всё в привычное русло, но голос подвёл его. Вместо колкости вышло признание. Вместо сарказма — что-то, от чего у самого сжалось горло. Лиам смотрел на него, и в его глазах читался вопрос. Он пока ничего не понял. Или понял, но не поверил. — Встань, — сказал Тео. — Что?.. — Встань. Выйди. Подыши. Умойся. Что угодно. Просто... — он не закончил фразу. Поднялся сам — резче, чем хотел, — и скрылся на кухне. Там, у старой раковины с холодной водой, он опёрся руками о край и посмотрел в тёмное окно. В отражении был он сам — бледный, с горящими глазами. Ему нужно было срочно умыться. А лучше — больше никогда не выводить Лиама на откровенные разговоры. Потому что он не знал, что сделает в следующий раз.